Кот счастья

Он был старый, чугунный, в виде огромной чаши, поддерживаемой тремя каменными русалками. Русалки давно облысели, носы у них были отбиты, из губ не текла вода. Фонтан был сух – точно еще с прошлого века. Но в эту ночь, при свете выглянувшей луны, чаша казалась наполненной. Не водой – светом. Гладкая, влажная поверхность, в которой отражались звёзды.

Кот подошёл к фонтану, легко вспрыгнул на край чаши, постоял, глядя вниз, и прыгнул внутрь. Вера ахнула. Но вместо глухого удара о камень раздался всплеск. Настоящий, звонкий всплеск воды.

Она подбежала к фонтану. Чаша была совершенно пуста – ни воды, ни кота. Только мокрые следы на дне, быстро исчезающие на глазах. И странный запах – лета, травы, сирени. Тёплый пар поднимался от фонтана, хотя ночь была прохладной.

Вера протянула руку и коснулась края чаши. Пальцы встретили не холодный камень, а что-то иное. Зыбкое, тёплое, податливое, как кромка речной воды.

Она знала, что это безумие. Что так не бывает. Что она, взрослый человек, реставратор с дипломом и рассудком, не должна лезть в какой-то старый фонтан посреди ночи. Но катушка была последняя… И фата, наконец, нашлась. И прабабушкаиз сна… Вера вдруг поняла, что должна это сделать. Не ради ниток. Ради себя и всего, что ей ценно.

Она перелезла через край и шагнула в пустоту.

***

Девушка ожидала падения, удара, холода – ничего не было. Был миг темноты, лёгкое головокружение, будто на карусели, а потом свет ударил в глаза – яркий, солнечный, как настоящий.

Вера стояла на траве. Высокая, сочная, зелёная трава, каких в городе давно не видывали. Над головой – синее-синее небо с лёгкими облачками. Пели птицы. Пахло сиренью, нагретой землёй и ещё чем-то сладким, вроде пирожков с яблоками.

Она огляделась. Это был тот же город, но другой. Дома – знакомые, но чистые, покрашенные, без кондиционеров и проводов. Вывески – старые, с вензелями. По мостовой проехал извозчик, цокая копытами. Дама в длинном платье и шляпке везла перед собой детскую коляску на огромных колёсах.

Вера стояла посреди этого сна наяву, чувствуя, как кружится голова. Она опустила взгляд на свои руки – в часах на запястье светились цифры «04:17». А вокруг был ясный полдень.

– С ума сойти… – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, будто ватный.

– Не сойдёшь, – раздалось рядом.

Вера обернулась. На скамейке, укрытой тенью старого клёна, сидел Ванька. Не тот вечно мокрый ниточный воришка, а вроде бы и такой же, да только шерсть у него теперь была сухая и пушистая. Он сидел и смотрел на Веру с выражением, которое у людей называется «ну наконец-то».

– Ты… ты говоришь? – прошептала Вера.

Кот моргнул и отвернулся. Говорить он, видимо, не собирался. А может и прошлая фраза ей всего лишь показалась… Вместо слов он поднялся, потянулся и неторопливо пошёл по дорожке вглубь парка. Вера, не раздумывая, пошла за ним.

Они вышли к небольшой площади с тем же фонтаном, но здесь из него била вода, чистая и прозрачная, и дети бегали вокруг с сачками. Кот обогнул фонтан и направился к скамейке, стоявшей чуть поодаль, у кустов сирени.

На скамейке сидели двое.

Молодая женщина в светлом платье – та самая, из сна. Прабабушка Лидия. Рядом с ней – мужчина, тонкий, интеллигентный, в светлом костюме и шляпе, которую он держал в руках. Лицо у него было грустное, глаза – преданные, как у пса, которого оставляют дома.

Вера замерла за кустом и стала смотреть. Сердце её колотилось где-то в горле.

– Лида, – говорил мужчина, голос у него был негромкий, с лёгкой хрипотцой. – Лидонька, не ходи за него. Я без тебя пропаду. Ты же знаешь.

– Павел, – отвечала Лидия, и голос её дрожал. – Пашенька, не надо. Ты же сам знаешь – родители не велят. У тебя дорога дальняя, ты уедешь, а я здесь останусь, одинешенькой. А он – свой, надёжный, дом у него, лавка. Маменька говорит – пристроит меня хорошо…

– А ты? – спросил Павел. – Ты-то сама чего хочешь? К нему?

Лидия помолчала, глядя в сторону. Потом повернулась к мужчине, и Вера увидела, что глаза у неё на мокром месте, хотя она и пытается улыбаться.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Паш. А со мной… Со мной ты счастлив не будешь. Я ведь какая – своенравная, языкастая. Мне в твоем научном обществе знаешь как непросто. Скажу еще что-то не к месту, тебе потом хуже сделают… А он… Говорят, тихий, добрый. Может, и правда судьба.

– Судьба не судьба, – горько сказал Павел. – А только знай: я тебя век помнить буду. Где бы ни был.

Лидия вдруг ахнула, посмотрела на подол:

– Ой, фата! Гляди-ка, порвала! Ну вот, всегда я всё порчу, всегда у меня не как у людей… Маменька убьёт – кружево-то венецианское, заказывали специально у мастерицы, папенька денег столько отдал…

На подоле фаты, там, где она касалась земли, виднелся разрыв. Небольшой, но на заметном месте.

Лидия заметалась, достала из ридикюля нитки – старые, льняные, грубоватые, начала шить. Но нитки рвались, путались, не слушались. Лидия всхлипывала, злилась, колола пальцы.