Ученики без имени

– Лянь-цзе[10], – усмехается Хунь Лан, – они будут скорее против самой помолвки, чем против моего там присутствия. Все уши мне прожужжали про то, какой твой жених ужасный.

Лю Лянь неловко улыбается и бросает на обоих братьев внимательный взгляд. Они утыкаются в тарелки.

– И что же они говорили?

– Что он птица недоощипанная, – не дав Хунь Лану и рта раскрыть, вклинивается Фэй Чжао – не выдерживает, буквально за мгновение проглотив все, что было у него во рту. – Хвост красивый, а под хвостом голая задница.

Лю Лэй смеется, теперь уже точно подавившись лапшой. И бульон, которым он захлебывается до кашля, едва не выливается через нос. Более точного определения, чем то, которое придумал Фэй Чжао, он бы никогда в жизни не нашел. Хунь Лан издает короткий фыркающий звук. Настоящего нормального смеха от него не дождешься.

– Я слышала, что вы подрались с ним на прошлой неделе, – мягко замечает Лю Лянь.

– Мы не подрались, – поправляет Лю Лэй. – Мы доступно объяснили, как себя стоит с тобой вести и что с ним будет, если он себя так вести не соизволит.

– Да-да, – встревает Фэй Чжао. – Нет, я рад, что он любит тебя и все такое. Но себя он любит не меньше. Так что его дальнейшая судьба целиком и полностью зависит от поведения.

– Он сам-то в курсе? – сощуривается Хунь Лан.

– О, он более чем в курсе, – сердито отзывается Фэй Чжао. – Я ему такой фингал оставил, что он, наверное, всю практику его тоналкой замазывал.

Лю Лянь коротко, неловко смеется. Лю Лэй тоналки, конечно, не видел, да и не факт, что она была, потому что фингал вполне можно быстро залечить с помощью ци. Но Бао Фэн его всю практику упорно избегал, хотя около сестры крутился.

После столь знаменательного события, как известие о сделанном предложении, эта птица спустя пару дней действительно выдержала серьезный разговор, в результате чего они пришли к выводу, что пусть живет и пусть женится. Каким чудом этот разговор удалось скрыть от матери, учитывая, что проходил он шумно и в коридоре общежития, куда чуть ли не со всех блоков зрители явились, Лю Лэй до сих пор понять не может.

Но по их души, по крайней мере, мать не пришла.

– Могу я спросить, когда и где помолвка? – невозмутимо интересуется Хунь Лан, отправляя в рот очередной кусочек курицы.

Если бы Лю Лэя попросили назвать самого спокойного человека в мире, он бы долго думал, кому отдать первое место: сестре или Хунь Лану. Просто проявления у них разные. В случае Лю Лянь – оставаться милой и приветливой в любой ситуации. В случае Хунь Лана – сжимать удавку на шее наглых троюродных братьев Бао Фэна, не дрогнув ни единым мускулом на лице, так же легко, как водить кисточкой или карандашом по бумаге.

– Ой, я не сказала? Четвертого декабря в особняке семьи Бао. Мы хотели назначить дату пораньше, но еще так мало всего готово…

– Вы планируете организовать официальное торжество?

– Сначала да. И на нем будут присутствовать также наши родители, – кивает Лю Лянь. – Но потом гости смогут остаться на неофициальную часть. Что-то вроде вечеринки.

У нее так светятся глаза, когда она говорит об этом, что Лю Лэй на одно-единственное мгновение позволяет себе думать о не такой уж несносности Бао Фэна.

Лю Лэй не в восторге от предварительного списка гостей. Наличие там фамилии Хо, например, его крайне напрягает. И он не в восторге от того, сколько денег собираются потратить на помолвку. Хоть профдеформации от ненавистного экономического факультета до сих пор не случилось, он все же может представить, как много будет выброшено на ветер только ради «красоты», чтобы выпендриться перед другими.

Фэй Чжао все еще похож на сердитого надутого хомяка, пока доедает свою лапшу, а Хунь Лан с Лю Лянь ведут чуть ли не возвышенную светскую беседу. Вот их бы двоих свести – Лю Лэй бы даже не возражал ни разу. Он вообще не понимает, что Лю Лянь нашла в Бао Фэне.

Но если так она будет счастлива… Наверное, они смогут немного потерпеть.

Глава 2

Бин Чуань уже успел усвоить, что ни одна сплетня не способна пройти мимо Ши Дина незамеченной. Если в каком-либо уголке университета что-то происходило, происходит или будет происходить, он непременно окажется в курсе одним из первых. И поспешит поделиться новостями со всеми вокруг, распространяя их еще дальше.

Просьбу рассказать подробнее о Цю Вэе Ши Дин воспринимает как нечто непомерно странное, изумленно вытаращив глаза и посмотрев на Бин Чуаня как на сумасшедшего. Но это действительно важно, ведь для Бин Чуаня конец практики ознаменовывается не только довольно высоким баллом, но и скребущим грудь чувством тревоги.

Бин Чуань прежде никогда не боялся Цю Вэя. Ну, почти никогда, если не считать того случая во второй день практики. Но и это был страх не перед человеком, а перед возможным наказанием. Для него Цю-лаоши[11] – прекрасный преподаватель и заклинатель, образец того, к какому будущему образу он должен стремиться. Если, конечно, исключить характер.

Однако Бин Чуаня никогда не пугало и это. Он с самого начала понял, что бояться Цю Вэя должны те, кто учиться не хочет и как следует вникать в его предмет не собирается. И думал именно то, что говорил тогда в пещере: строгий – не значит плохой. Не все преподаватели должны быть такими, как, например, Гун Шань: спокойными, без излишней мягкости и поддерживающими дисциплину исключительно за счет этого спокойствия. Было бы здорово, но… невозможно.

И, несмотря на множество резких фраз, Цю Вэй ведь помог Бин Чуаню. Всю неделю учил управлять потоками ци. Поставил семьдесят девять баллов из ста возможных за практику, что с навыками Бин Чуаня просто заоблачный результат. Другим студентам никогда не говорили грубых слов? У них никогда не спрашивали досконально материал? Они жили в сказке, где все разговаривают друг с другом на изысканно-вежливом языке?

Истинная суть Цю Вэя не во фразах, а в действиях. Какая разница, сколько яда срывается с его губ, если он беспокоится о попавших в ловушку студентах настолько, что не спит всю ночь? Если незаметно подсказывает, как можно справиться с заданием? Если теряет настороженность, закрывает глаза, чуть опускает плечи и расслабляет мышцы спины, когда Бин Чуань передает ему ци? Если никого не отправляет на пересдачу, принимая зачет по практике?

Бин Чуаня пугали, что Цю Вэй изверг и садист, но тот оказался совсем не таким.

Однако теперь… неужели Бин Чуань влез туда, куда не следовало? Позволил себе слишком много, когда вывалил все те фразы на Цю Вэя, поддавшись накопившимся эмоциям и устав слушать гадости от других студентов? Они были недовольны количеством вопросов и внимательным просматриванием записей. Конечно, Бин Чуань разозлился и расстроился. Конечно, он не сдержался.

Но Цю Вэю, похоже, совсем не понравилось. После окончания занятия он молча встал и занялся своими делами, словно Бин Чуаня не существовало вовсе. Не сказал привычного «иди», не сделал замечаний. Не повернулся, когда Бин Чуань выходил из пещеры, судорожно прижимая к груди дневник практики.

И теперь Бин Чуань не знает, как снова подступиться к нему, какими словами и действиями загладить свою вину. Его в самом деле беспокоит отношение Цю Вэя, и испытывать непривычный страх перед этим человеком – совершенно не то, чего Бин Чуаню хотелось бы.

Он слышал, что все и обо всем знает Хунь Лан, с которым дружит Гань Юэ, но связываться с ним сам или даже через кого-то Бин Чуань не рискнул бы, особенно после той ситуации с удавкой из темной ци. А из других возможных кандидатур, что могут помочь узнать о Цю Вэе, остается только Ши Дин.

Тот, какое-то время попричитав, что Бин Чуань совсем странный, рассказывает сначала, как жутко у них проходило естествознание в прошлом году, и добавляет, что, по долетавшим до него разговорам нынешних первокурсников, сейчас Цю Вэй уже не так сильно зверствует. Как будто крыша у него то ли на место встала, то ли слетела окончательно. Ничего нового, впрочем, эта информация Бин Чуаню не дает.

Потом Ши Дин делится слухами о пластической операции, сделанной Цю Вэем в прошлом году. И показывает фотографию, выкопанную в интернете, – Бин Чуань поражается тому, что раньше черты лица Цю Вэя выглядели еще более правильными и утонченными, и искренне не понимает, зачем он сделал операцию.

Бин Чуань знает, что у Цю Вэя есть брат-близнец по имени Цю Вэнь, так как встречал в интернете объявления о помощи с написанием статей или постов от его имени и слышал от самого Цю Вэя о закрепленном за кабинетом лаборанте. Но почему-то никогда этого самого лаборанта не видел. Ши Дин рассказывает, что Цю Вэнь пропал около месяца назад – как раз тогда, когда пары по естествознанию у группы Бин Чуаня только начались. И, если верить официальным источникам – да и неофициальным тоже, – его похитили.

Сразу вслед за этим фактом Ши Дин сообщает, что года полтора-два назад произошла неприятная и довольно громкая история, которую он, разумеется, не застал, но о которой знает со слов своего старшего брата, преподавателя физкультуры в университете. Какой-то богатенький студент с лечебного дела собирался дать Цю Вэю взятку за зачет, да только неудачно, и загремел в тюрьму. А недавно вышел условно досрочно, и вроде как в похищении обвиняют именно его.

Вдобавок ходит слух, что именно с моментом пропажи близнеца совпадает тот самый переход Цю Вэя к состоянию то ли вставшей на место, то ли окончательно слетевшей крыши. О брате при нем даже не заикаются, потому что реакция совершенно непредсказуема. К Цю Вэню у него было какое-то особенное отношение, которому все искренне поражались.

Ши Дин добавляет к своему рассказу еще некоторые мелочи. Про то, что Цю Вэй занимается исследованиями поведенческих реакций у крыс. Про то, что на экзамены ему иногда дарят зеленый чай, а за что-то другое он может загрызть почти не метафорически. Про то, что в его кабинете невозможно открыть окна даже в самую сильную жару, ибо «сквозняк». Бин Чуань сразу вспоминает, что на практике куртка Цю Вэя, довольно плотная, всегда была застегнута до самого подбородка и он довольно низко натягивал рукава.

Бин Чуань узнает много и получает некоторую пищу для размышлений, но к ответу на вопрос о том, как исправиться теперь перед Цю Вэем, не приближается ни капли.

Заклинатели, закончив практику, снова приступают к учебе и продолжают заниматься в обычном ритме, не пропустив ни единой пары, ведь группам, в которых они учатся, устраивали небольшие каникулы. Бин Чуань даже рад, что на этой неделе у них пока больше нет естествознания и оно возобновится только со следующей, потому что не может спокойно смотреть Цю Вэю в глаза.

Ши Дин все еще воспринимает Бин Чуаня как ненормального, но тот на его взгляды не обращает внимания, закапываясь в конспекты или исчезая в кухне за готовкой, по которой даже успел немного соскучиться. А еще, наверное, выглядит как шпион, боящийся разоблачения, потому что по коридорам университета теперь ходит осторожно, опасаясь наткнуться на Цю Вэя.

Однако это не помогает.

Тот находит его сам. Спустя пару дней после возвращения с практики каким-то образом вылавливает в коридоре по окончании четвертой пары, хотя это даже не его этаж. Окликает ровным холодным «Бин Чуань», заставляя обернуться раньше, чем сознание успевает обработать, чей это голос. А сам стоит у окна, скрестив руки на груди, в привычно идеально выглаженных рубашке и пиджаке, с аккуратной булавкой на галстуке и с убранными в безупречный высокий хвост волосами.

В мыслях проносится не вполне цензурное английское слово. То, что на букву f.

Бин Чуань опускает голову, сгибается в поклоне, не смея поднять взгляд. Пространство вокруг них стремительно пустеет, студенты избегают находиться рядом с Цю Вэем, даже если его внимание направлено не на них. Бин Чуань чувствует, как сердце поднимается в горло, застывает там комом, и теряет ритм пульса, не слыша его.

– Бин Чуань, – произносит Цю Вэй. – Ты испытываешь мое терпение? Или твоя память настолько короткая?

– Цю-лаоши… – растерянно произносит Бин Чуань – и чуть приподнимает голову, но все еще избегает смотреть в лицо. Произносит следующую фразу максимально формально: – Простите, но этот студент не понимает, о чем вы.

– Я не говорил, что наши занятия окончены, – раздраженно поясняет Цю Вэй. – И ждал твоего появления в моем кабинете еще вчера, но так и не дождался. Как это понимать?

Тук-тук.

Сердце бьется часто и торопливо. Бин Чуань наконец выпрямляется, смотрит на Цю Вэя, ощущая, как что-то внутри становится слишком ослепительным, ярким и горячим.

Цю Вэй не злится? Цю Вэй все еще ждет его на занятия по отработке контроля ци?

– Этот студент просит прощения за свою память, Цю-лаоши, – произносит Бин Чуань, а на лице, вразрез со словами, сама собой появляется улыбка. – Если вы свободны сейчас, я готов приступить!

Внимательно на него посмотрев, Цю Вэй вдруг издает короткий звук, похожий на… усмешку? И Бин Чуаню на мгновение чудится, что уголки тонких губ чуть-чуть приподнимаются. Он застывает, как будто увидел черный снег или белую сажу, как будто во всех языках мира перестали существовать правила грамматики и синтаксиса, над которыми ему приходится каждый раз страдать во время выполнения домашнего задания.

Кому рассказать, что видел, как Цю Вэй улыбается, – не поверят никогда в жизни. А Ши Дин наверняка решит, что он окончательно умом тронулся.

– Подожди меня здесь, – велит Цю Вэй. – У меня есть кое-какие дела. Потом пойдем в мой кабинет.

Бин Чуань радостно кивает. Наверное, даже слишком радостно, но он действительно чувствует облегчение оттого, что Цю Вэй больше не игнорирует его и собирается продолжать их занятия. Конечно, Бин Чуаню до ужаса стыдно, что в этих занятиях вообще есть необходимость, что он, каким-то чудом сдавший вступительные испытания, на самом деле почти ничего не смыслит в заклинательстве.

То есть немного смыслит. Теоретически.

На вступительных в основном требуется демонстрировать именно теорию, во многом это его и спасло, потому что за практические навыки сильно сняли баллы. Бин Чуань молился всем известным богам, чтобы перешагнуть черту, за которой начинались бюджетные места, и в итоге оказался первым с конца. От еще одного студента, оказавшегося за пределами порога, его отделял всего один балл.

Это было рискованно, ведь платную учебу он бы вряд ли потянул. Как ее тянет тот же Гань Юэ, даже представить сложно.

Бин Чуань чувствует себя счастливым щенком, который машет хвостом в предвкушении. Цю Вэй, дернув плечом, разворачивается, заходит в один из кабинетов и достаточно громко захлопывает за собой дверь. «Кабинет психологии», – читает Бин Чуань на табличке и прислоняется спиной к стене рядом с косяком, натягивая края свитера на пальцы. В коридоре как всегда холодно, и он не знает, сколько придется ждать.

У них еще не было психологии, хотя Бин Чуань мельком видел преподавателя. Цзи Цюань, кажется. Он сам похож на студента: с небрежным маленьким пучком на затылке, заколотым тонкой деревянной шпилькой, в джинсах, плотной клетчатой рубашке и кроссовках. По сравнению с Цю Вэем, который всегда выглядит так, что его впору фотографировать и помещать на обложку модного журнала, Цзи Цюань кажется вышедшим на прогулку по городу подростком.

– О, ты явился, – слышит Бин Чуань. Незнакомый голос – и странный, высокий, словно не до конца сломавшийся. Наверное, это и есть Цзи Цюань.

– Ты хоть раз можешь просто приступить к делу без этих своих комментариев? – А вот это уже Цю Вэй. Привычные нотки раздражения.

Но Бин Чуань ведь… не должен слышать. Голоса доносятся глухо, смутно, но он вполне может различить слова. Преподаватели, похоже, не задумываются о том, что их…

«Ах, вот оно что!» – вдруг понимает Бин Чуань. Дверь не захлопнулась. Она вошла в контур косяка, стукнула о него, но замок сработал не вовремя, заставив ее приоткрыться снова. Подслушивать нехорошо. Но если Бин Чуань попытается закрыть дверь, это заметят. Если попытается уйти, Цю-лаоши будет недоволен. Поэтому Бин Чуань еще больше вжимается в стену спиной, поводя плечами от холода, просачивающегося сквозь свитер, и собирается достать из сумки наушники, чтобы не внимать важным разговорам.

– Этот твой мальчик вчера так и не вливал тебе ци? – снова Цзи Цюань.

– Он вчера не пришел, – отвечает Цю Вэй странным, бесцветным тоном. – Судя по всему, подумал, что уроки касались только времени пребывания на практике.

Бин Чуань доставать наушники резко передумывает. Замирает, только-только начав расстегивать карман на спинке рюкзака, куда всегда кладет их, и медленно-медленно опускает руку. Весь обращается в слух.

«Что скажет про меня Цю-лаоши? – ждет нетерпеливо. – Похвалит или обругает последними словами?»

– Надеюсь, ты его сегодня поймал и напомнил? – насмешливо спрашивает Цзи Цюань. Бин Чуаню не нравится его тон, но в то же время он шокирован: кто-то в самом деле может так разговаривать с Цю-лаоши?

– Только что, – вполне спокойно отзывается Цю Вэй. – У него неплохо получается, и мне просто интересно, что из этого выйдет.

Бин Чуань тихонько выдыхает, радуясь, что в коридоре пусто, ведь улыбается он наверняка как идиот. Цю Вэй его похвалил! В это тоже кому расскажешь – не поверят.

– Ага, я заметил, – говорит Цзи Цюань. – Не знаю, что такого особенного в его ци, но вкупе с моей она тебя довольно хорошо стабилизирует. Я никогда не думал, что можно использовать комбинированную подпитку, но в данном случае она дает потрясающий результат. – Пауза. – Когда ты пропустил день, вот здесь образовался небольшой очаг гниения. Не смертельно и чувствовать его ты вряд ли будешь, но рубашку перед посторонними лучше не снимать. Видно немного.

– Я в курсе, я умею смотреться в зеркало. – Снова раздраженные нотки. – Ты ничего не можешь с этим сделать?

– А-Вэнь, – короткий смешок, – я не всесильный. И я тебя предупреждал, что пропускать нежелательно. Могу немножко подлатать, но не уберу. Давай, поворачивайся.

В наступившей тишине Бин Чуань слишком отчетливо слышит, как его дыхание рвано, тяжело срывается с губ, растворяясь в холодном, вымороженном погодой коридоре. Он подносит ладони ко рту, зажимает его, думая, что хотя бы так будет не слишком громко. Горячий воздух обжигает успевшие замерзнуть пальцы.

Он услышал что-то не то.

Что-то, явно для него не предназначавшееся, и это очень-очень плохо. Лучше бы в самом деле надел наушники и просто стоял под дверью, дожидаясь, пока Цю-лаоши выйдет.

Но уже поздно. И это что-то теперь прожигает изнутри, тлеющими горячими углями оседает в груди. А в голове крутится столько вопросов, что, кажется, еще немного, они надавят на черепную коробку, и она просто лопнет, разойдется по швам, как старая заношенная вещь. Бин Чуань зажмуривается.

Цю Вэй поражен какой-то болезнью? Он нуждается в том, чтобы ему каждый день вливали ци, поэтому и чувствовал себя так плохо во второй день практики? И он затеял это все, не только чтобы научить Бин Чуаня, но и чтобы получать от него ци? Почему Цзи Цюань сказал про гниение? Болезнь настолько серьезна? Это какое-то проклятие? Кто мог проклясть Цю-лаоши?

«Да кто угодно, – думает Бин Чуань мгновением позже. – Его же ненавидят в университете».

И почему Цзи Цюань так легко разговаривает с ним, даже не нарываясь на резкие фразы? Почему назвал «а-Вэнь», почему употребил это фамильярное обращение, неужели Цю Вэй кому-то в принципе позволяет…

Стоп.

«А-Вэнь»?

Бин Чуань ведь просто ослышался? Просто перепутал «Вэнь» и «Вэй»… Он зажмуривается еще сильнее, так, что под веками вспыхивают цветные круги, и сдавливает виски ладонями, будто хочет утрамбовать мысли, засунуть их поглубже. Не получается.

Он вспоминает вчерашние рассказы Ши Дина. Почти небрежное: «О, говорят, его похитили!» – в ответ на вопрос о брате-лаборанте. Упоминание про непонятно зачем нужную пластическую операцию. Сегодняшние слова Цзи Цюаня про гниение. Мысли кружатся, кружатся, кружатся, никак не желая собираться воедино, и Бин Чуань не знает, за какую хвататься сперва.

Во что он влез?

– Бин Чуань? Тебе плохо? – раздается сбоку.

От неожиданности Бин Чуань подскакивает и почти отпрыгивает в сторону. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дверь открылась и Цю-лаоши вышел обратно в коридор. Бин Чуань опускает ладони и заводит их за спину, выпрямляясь, как полагается прилежному ученику. Игнорирует тугой пульсирующий обруч, сомкнувшийся вокруг висков.

– Н-нет, Цю-лаоши, – произносит, не сдержав вначале дрогнувший голос. – Просто голова заболела. Я в порядке. Это не помешает нашему занятию, честно.

И он даже не врет. Только недоговаривает. Цю Вэй – или Цю Вэнь? – недоверчиво сощуривается, но потом, коротко моргнув, идет в сторону лестницы.

И Бин Чуань следует за ним. Голова ощущается набитой опилками. Он боится даже представить, что его смутные догадки, на которых останавливаться страшно, могут оказаться правдой. Что человек, который уверенно шагает впереди, на самом деле носит другое имя. Что он не тот, кем Бин Чуань восхищался и авторитет в чьих глазах старался заслужить.

А что, если именно поэтому все недоумевают над изменившимся характером Цю Вэя? Потому что на самом деле это никакой не Цю Вэй?

Бин Чуань почти яростно мотает головой, пытаясь отогнать мысли хотя бы так. Хорошо, что Цю-лаоши не видит. Бин Чуань не будет лезть не в свое дело, не будет, не будет, не будет. Если что-то происходит, значит, так нужно. Кем бы ни был на самом деле этот человек, Бин Чуаню все равно. К тому же вдруг он на самом деле просто понял неправильно и все перевернул с ног на голову.

А вот информацию о том, что у Цю-лаоши есть таинственная болезнь – и это объясняет, почему на нем не было ни следа темной ци во время того приступа! – надо бы принять к сведению. Если ци Бин Чуаня способна облегчить состояние Цю Вэя… он станет учиться еще усерднее, чтобы быть в силах помочь.

И все.

Большего ему, первокурснику с никудышными навыками в заклинательстве, понимать не надо.

Глава 3

Сегодня Гань Юэ выходит из здания университета значительно раньше, чем стоило бы: с последней пары их отпустили, потому что вел ее молодой аспирант, которому, кажется, это было не особенно нужно. Гань Юэ помнит фамилию Гэ, но второй иероглиф забыл.

Такая же фамилия у девушки в медицинской маске, которая дежурила на практике с Хунь Ланом. Гань Юэ потом узнал от Ши Дина, что она закрывает лицо из-за постоянной аллергии, живет в одной комнате с Лю Лянь, заведует сейчас университетской газетой, а еще пишет и выкладывает на каком-то сайте нечто вроде мини-новелл. Больше с этой тихой и неприметной девушкой Гань Юэ не сталкивался, но пару выпусков газеты даже пролистал. Они оказались довольно неплохими.

До времени, которое они обговорили с Хунь Ланом, чтобы встретиться и прогуляться вместе, еще полчаса, поэтому Гань Юэ решает посидеть на лавочке перед входом и почитать материал к завтрашнему семинару по неорганической химии.

Теперь он не совсем понимает, как вести себя с Хунь Ланом. Ведь это тот самый юноша, что когда-то сбил его на лестнице. Тот самый отчаянный, что приехал за ним в Лянси, не испугался, когда Гань Юэ был в приступе искажения, и каким-то чудом уговорил Хо Чжэнь позаботиться о нем. Тот самый человек, что смог снова сблизиться с Гань Юэ сейчас, в отличие от Цзюй Си и Лай Чжи.

Гань Юэ не знает, куда ранил двух своих бывших друзей, но у Хунь Лана шрам на таком видном месте, и он ведь… давно мог свести его с помощью ци. Но не сделал этого. Лишь закрывает банданами, которые казались частью образа. И никому не позволяет видеть. Никому, кроме Гань Юэ. Чем же удалось заслужить подобную честь?

Как бы Гань Юэ ни хотел, но чувство вины сворачивается теперь внутри ядовитым червем и не дает покоя. Именно поэтому он и не хотел контактировать ни с кем из «прошлой жизни». Хотя между ним и Хунь Ланом как будто бы ничего не изменилось после раскрытия всех карт – но все равно тот стал… чуть более осторожным в действиях? Как будто Гань Юэ способен рассыпаться от любого лишнего жеста в свою сторону.

Однако он не рассыпался за эти годы. Разбился, раскололся, потерял пару кусочков, но собрался и склеился заново. Гань Юэ пережил искажение такой силы, что оно должно было закончиться смертью. В обычных условиях ци – удобный инструмент, но, взбунтовавшись, она неумолимо разрушает и тело, и разум вплоть до летального исхода. Ему крайне повезло, что из всех последствий – только покалеченные меридианы[12] и ядро[13] и незаживающие раны на запястьях.

Он мог остаться инвалидом, как несчастные в тех документальных обучающих фильмах, что показывают на занятиях еще в школе. Или идиотом на всю оставшуюся жизнь, как один из его однокурсников на прошлой специальности, пытавшийся экспериментировать с техниками смешения ци, хотя ряд меридианов у него был всего один.