Сквозь снег

Тишина хижины теперь казалась оглушительной. Она сидела неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам Локана по хрустящему снегу. Как только всё стихло, она медленно встала, расправляя плечи. Чувство свободы в запястьях было почти опьяняющим, но она знала – это иллюзия. Стены этого дома были её новой тюрьмой, а Локан – её самым сложным надзирателем. Девушка начала медленно обходить комнату. Она больше не была просто пленницей, она была разведчиком на вражеской территории. Её взгляд цеплялся за детали, которые раньше ускользали: карта пустошей, грубо начерченная на куске дублёной кожи и прибитая к стене в углу; связки странных ключей на полке; тяжёлый кованый сундук у изножья кровати.

Она подошла к сундуку. Локан не запер его – то ли от излишней уверенности в своей власти, то ли намеренно испытывая её. Кира присела на корточки, её пальцы коснулись холодного металла застёжек. Внутри, под слоями запасной одежды и шкур, она нашла то, что заставило её сердце пропустить удар. Там лежал её собственный армейский нож – конфискованный при пленении. Его рукоять удобно легла в ладонь, словно возвращая ей часть утраченной личности. Кира замерла, прислушиваясь. Снаружи, за тонкой стеной, послышался приглушённый смех стражников и звон металла о металл. «Он оставил его здесь…» – мелькнула мысль. Это был вызов. Или проверка. Он знал, что она найдёт его. Он давал ей оружие, словно приглашая к следующему раунду их смертельной игры.

Теперь, когда у неё был клинок, расстановка сил изменилась. Она снова посмотрела на карту на стене. Ей нужно было знать, куда идти, если она решится на побег. Но мысли невольно возвращались к Локану. К тому, как он сменил бельё. К тому, как смотрел на неё утром. Она подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. Снаружи, в серой дымке постапокалиптического утра, виднелись суровые силуэты людей в шкурах, греющихся у костра. Мир за стенами был жесток, но мир внутри этой хижины становился всё более запутанным.

Кира хищно прищурилась, впиваясь взглядом в кусок дублёной кожи на стене. Её пальцы коснулись шероховатой поверхности, прослеживая изгибы рельефа. Как офицер Купола, она знала топографию внешних земель наизусть – каждый каньон, каждую мёртвую зону. Секунда, другая… и она резко цокнула языком, отстраняясь.

– Вот ведь сукин сын! – рявкнула она, и её голос эхом отскочил от низкого потолка.

Это была фальшивка. Грубая, намеренно искажённая подделка. Локан расположил ориентиры так, что любой, кто попытался бы бежать по этой карте, через пару миль угодил бы прямиком в ловушку. Он не просто запер её – он окружил её лабиринтом из лжи. В ярости Кира бросилась к кухонной зоне, выдёргивая ящики один за другим. Пусто. Ни единого острого предмета, ни вилки, ни завалящего скребка. Локан вычистил дом с хирургической точностью, оставив лишь то, что хотел ей показать. Она выхватила из складок одежды «случайно» найденный армейский нож. Его сталь холодила ладонь, но теперь этот холод казался насмешкой. С сухим стуком она швырнула клинок на стол и со всей силы ударила по дереву кулаками.

– Театр… – прошипела она, тяжело дыша. – Чёртов театр для одного зрителя.

Всё было спланировано до мелочей. Оставленный незапертым сундук, «забытый» нож, липовая карта на стене – Локан расставил капканы и теперь, затаив дыхание, ждал, когда добыча в них дёрнётся. Стоило ей сжать рукоять этого ножа и выскочить за порог, как он, наверняка, возник бы перед ней – со своей неизменной торжествующей ухмылкой, готовый снова нацепить на неё цепь, «доказав», что она не заслуживает доверия. Кира коснулась пальцами чёрного металла ошейника. Этот обруч не только душил её гордость, но и блокировал все чувства. Она не могла почувствовать его приближение, не могла понять, сколько воинов сейчас затаились за соседними хижинами, сжимая в руках арбалеты. Девушка стояла посреди пустой комнаты, чувствуя себя зверем в клетке с зеркальными стенами. Локан не просто владел её телом – он играл с её разумом, превращая каждый её шаг в часть своего сценария.

– Ты хочешь, чтобы я напала? – обратилась она к пустоте, и в её глазах снова заблестел тот самый лёд, который он так стремился растопить. – Хочешь увидеть мою ярость? Что ж, ты её получишь. Но не так, как ты ожидаешь.

Она медленно села за стол, не сводя глаз с ножа. Если он ждал от неё импульсивного побега, она подарит ему нечто иное – ледяное, расчётливое терпение. Кира подавила мимолётное желание вонзить клинок в столешницу. Вместо этого она аккуратно, почти нежно, вернула нож в сундук, уложив его ровно в ту же складку ткани, где он лежал до этого. Весь остаток дня она выжигала свою ярость трудом. Кира нашла старую ветошь, набрала воды и принялась за работу с той же ледяной методичностью, с которой когда-то разбирала винтовку в Академии. Она вымыла пол до блеска, вымела вековую пыль из углов и разогнала паутину, которая годами копилась под потолком. Работа помогала унять дрожь в руках и заглушить унизительное воспоминание о том, как её тело отзывалось на его прикосновения утром.

Когда за дверью, наконец, послышался тяжёлый шаг и скрежет засова, Кира как раз выходила из ванной, вытирая руки. Её вид был далёк от образа покорной рабыни: штанины и рукава рубашки закатаны, открывая изящные, но крепкие щиколотки и предплечья; волосы, мешавшие работе, были стянуты в тугой пучок обрывком какой-то нитки. Локан замер на пороге. Он вошёл, готовый к сцене, к нападению или к забившейся в угол жертве, но застыл, ошеломлённо оглядывая преобразившееся жилище. В воздухе пахло не только дымом, но и влажной чистотой.

– Как прошло совещание? – спросила она непринуждённо, едва удостоив его взглядом.

В её голосе сквозила такая будничная интонация, будто они были семейной парой, прожившей в этой пустоши добрый десяток лет. Локан продолжал молчать, его взгляд скользил по её раскрасневшемуся от работы лицу, по каплям воды на шее, по закатанным рукавам. Заметив его недоумение, она кивнула на сияющий пол, поясняя почти сухо:

– Здесь было грязно, вот и решила прибраться, пока тебя нет.

Она прошла мимо него к кухонной зоне, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает ей спину.

– Хотела приготовить поесть, – добавила она, обернувшись у пустого стола с лёгкой, едва уловимой усмешкой, – но ты так заботливо забрал все острые предметы, что мне пришлось ограничиться уборкой. Надеюсь, ты принёс что-то, что не нужно резать?

Локан нахмурился, его рука непроизвольно дёрнулась к поясу, где висел его собственный нож. Он чувствовал, что она разгадала его манёвр с «забытым» клинком в сундуке, но то, как изящно она превратила его ловушку в повод для уборки, вызывало у него смесь досады и невольного восхищения. Она не пошла у него на поводу. Она проложила свой собственный путь.

Мужчина промолчал. Слова, которые он готовил по дороге – колкие замечания о её неудавшемся «побеге» или ироничные вопросы о находке в сундуке – застряли в горле. Он чувствовал, почти физически ощущал, что она разгадала его замысел до последней детали, но её ледяное спокойствие лишало его возможности нанести ответный словесный удар. Доказать её «вину» было невозможно, ведь она не сделала ни одного неверного шага. Он медленно прошёл вглубь хижины, и тяжёлый стук его сапог по непривычно чистому дереву пола отдавался гулким эхом. Локан обходил свои владения, словно чужак, заново знакомясь с пространством. Девушка не просто смахнула пыль – она вычистила каждый угол, каждую комнату этой мрачной берлоги. Воздух, прежде тяжёлый от запаха старой шкуры и застоялой гари, теперь казался прозрачным.

Это чувство – осознание того, что в его суровом мужском убежище так бесцеремонно и тщательно похозяйничали – было для него в новинку. Оно не вызывало привычной ярости за нарушение границ. Напротив, в груди шевельнулось нечто странное, похожее на глухое, неохотное удовлетворение. Локан замер у окна, рассматривая чисто вымытое стекло, сквозь которое вечерние сумерки казались чуть менее враждебными. В углах больше не висела серая паутина, а вещи, вечно валявшиеся в беспорядке, были аккуратно сложены. Он не выдержал и невольно улыбнулся. Кира снова сделала то, чего он от неё не ждал. Вместо того чтобы ломиться в закрытую дверь с ножом в руках, она заявила о своём присутствии тишиной и порядком. Она не просто убралась – она оставила свой след в его мире, не пролив ни капли крови, но заставив его чувствовать себя гостем в собственном доме.

– Ты умеешь удивлять, Кира, – произнёс он, наконец, оборачиваясь к ней. В его голосе не было угрозы, лишь признание её маленькой, но неоспоримой победы в этой психологической дуэли. – Не думал, что под бронёй солдата Купола скрывается такая… тяга к уюту.

Он бросил на стол свёрток с едой, но на этот раз без прежнего вызова. Его взгляд скользнул по её закатанным рукавам и выбившимся прядям, и в глубине глаз снова вспыхнул тёплый огонь, который он так тщательно пытался потушить весь этот длинный день. Молчание, повисшее между ними, не было тягостным – оно стало новым полем боя. Это была азартная игра в притворство, где каждый жест, каждый взгляд служил ходом в невидимой партии. Кто первым не выдержит? Кто сорвётся на крик или, напротив, на искренность? Кира медленно подошла к столу, не сводя с него глаз. Её движения были обманчиво ленивыми.

– Ты тоже удивил меня… – произнесла она невзначай, будто рассуждая о погоде за окном. – Ты ведь «Особенный». Так почему ты живёшь один, да ещё и в такой грязи?

Этот прямой, лишённый привычного страха вопрос хлестнул Локана по самолюбию. Он замер, на полпути снимая перевязь с тяжёлым тесаком. В его мире «Особенные» – те, чья кровь была тронута мутацией, дарующей силу, – обычно окружали себя роскошью, доступной в Пустоши, или гаремом из послушных рабынь. Но он выбрал аскетичную хижину на отшибе, где единственным украшением до сегодняшнего дня была пыль. Кира видела, как на его челюсти заиграли желваки. Но она не собиралась останавливаться. Её терзала загадка иерархии этого места. Она помнила Хемира – того иссохшего, похожего на старую рептилию старика, чьё слово было законом. Почему Локан, этот совершенный хищник, склонял голову перед дряхлым вождём?

– Неужели у такого бравого воина, как ты, нет подружки? – продолжала она подстёгивать его, вскинув подбородок. В её голосе прозвучала опасная ирония. – Или все женщины поселения боятся твоего… крутого нрава?

Локан медленно обернулся. Его взгляд потемнел, утратив мимолётную мягкость. Он сократил расстояние между ними в два широких шага, нависая над ней так близко, что Кира почувствовала запах холодного металла от его доспехов. Он протянул руку и резко схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо на него.

– Тебе не стоит лезть в дела общины, Кира. Твоё дело – этот дом. И я. Тебе мало того, что произошло утром? Или ты хочешь проверить, насколько глубоко заходит моё терпение, когда меня начинают допрашивать?

Кира мягко, почти неуловимо отклонилась назад, высвобождая подбородок из его хватки. В этом жесте не было страха – лишь изящное нежелание подчиняться грубой силе, когда в ход пошло более тонкое оружие.

– Просто мне показалось странным, – начала она, обходя его и возвращаясь к столу, – что при твоём-то статусе вокруг не вьются толпы женщин. К тому же, учитывая моё нынешнее положение… – она сделала тяжёлую паузу, коснувшись пальцами металлического ободка на шее. – Не хотела бы я, чтобы какая-нибудь твоя яростная воздыхательница перерезала мне глотку при случайной встрече.

Локан усмехнулся. Напряжение, только что готовое взорваться вспышкой гнева, внезапно опало. Он шагнул следом, сокращая дистанцию, и протянул руку. Его пальцы коснулись выбившейся пряди её волос – на этот раз движение было почти нежным, лишённым привычной хватки охотника.

– Я уже говорил тебе, – произнёс он тише, и его голос вибрировал глубоким, обволакивающим баритоном. – Пока ты со мной, тебе ничего не грозит. Ничья рука не поднимется на то, что принадлежит мне.

Кира замерла, чувствуя его близость. Она смотрела прямо на него, но будто в пустоту.

– Тогда что дальше? – спросила она, и в её голосе прорезался холодный, аналитический тон офицера, привыкшего видеть перспективу. – Чего ты хочешь от меня? Прожить вместе долгую и «счастливую» жизнь, пока смерть не разлучит нас?

Последние слова она выплюнула с явной издёвкой, словно цитировала древний, бессмысленный в этом мире обряд. Сама мысль о «семейной идиллии» под присмотром ошейника и кандалов казалась ей верхом абсурда. Локан на мгновение оцепенел, переваривая услышанное, а затем в тишине хижины раскатился его искренний, громкий хохот. Это была не насмешка, а реакция человека, который оценил дерзость и остроумие противника.

– Почему нет? – улыбнулся он, и в его глазах вспыхнул опасный, но странно живой огонёк. Он подался вперёд, обжигая её ухо своим дыханием. – Звучит неплохо.

Он замолчал, наслаждаясь моментом. Идея «счастливой жизни» с женщиной, которая ненавидит его так же сильно, как желает, вдруг показалась ему самым захватывающим вызовом из всех, что бросала ему Пустошь. Кира не удостоила его ответом. Оставив Локана наедине с его эхом и странным, пугающим весельем, она молча скрылась в спальне. Девушка легла на кровать – ту самую, что ещё утром была полем боя и местом её капитуляции. Её лицо оставалось маской холодного безразличия, но внутри, за этим безупречным фасадом, разверзлась бездна. Хаос, который она так долго подавляла, хлынул наружу, затапливая сознание ядовитыми сомнениями. «Что, если я никогда не выберусь отсюда?» – эта мысль, короткая и острая, как заноза, вонзилась в мозг.

Раньше план был ясен: выжить, восстановиться, найти брешь в его защите и бежать. Но теперь, глядя в потолок, Кира чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она представила свою жизнь здесь, в этой каморке, через год, через пять… Жизнь в вечной мерзлоте, где единственным источником тепла был мужчина, который её сломал. Сможет ли она разделить с ним этот скудный быт? Сможет ли она каждое утро просыпаться от его тяжёлого дыхания на своей шее, зная, что за дверью – лишь ледяная пустошь и враждебные взгляды «дикарей»? «Нет! Это слабость. Это стокгольмский синдром», – твердила она себе. Она резко встряхнула головой, пытаясь отогнать это наваждение.

Ей нужно было, чтобы он ослабил поводок, чтобы позволил ей хотя бы переступить порог этого дома без конвоя. Но Локан был не так прост. Его «забота», его чистые простыни и еда – всё это могло быть лишь золочёной клеткой. Что, если он решил превратить её в свою вечную тень, запертую в четырёх стенах, как трофей, который никогда не увидит солнца? В памяти всплывали картинки: бесконечная дорога через снежные заносы, серые лица поселенцев, Хемир с его змеиным взглядом… И Купол. Далёкий, стерильный, сияющий Купол, который теперь казался прекрасным сном или другой планетой. Неужели такова её судьба? Быть «особенной» добычей в мире, где само понятие будущего стёрто радиацией и льдом?

Кира сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она ненавидела это поселение, ненавидела эту мерзлоту, но больше всего она ненавидела ту часть себя, которая начинала привыкать к запаху Локана и к тишине его дома. Каждый раз, когда она признавала в нём человека, а не зверя, она предавала всё, чему её учили. И это предательство жгло её изнутри сильнее, чем любой ошейник.

Мужчина вошёл в спальню поздно, когда угли в очаге подёрнулись серым пеплом, а мороз за окном начал выписывать на стёклах свои острые узоры. Он двигался на удивление тихо для человека его комплекции. Матрас мягко просел, когда он лёг рядом, пытаясь привычным, хозяйским движением придвинуться ближе, сократить ту пропасть, что разделила их после завтрака. Кира инстинктивно отстранилась, отодвигаясь к самому краю, словно сейчас любой физический контакт с ним мог окончательно разрушить её внутреннюю оборону.

– Почему не спишь? – его голос, низкий и хриплый от усталости, прозвучал в тишине с нескрываемым любопытством.

– Не могу уснуть… – ответила она отстранённо, и этот тон был холоднее, чем ветер снаружи. В нём не было ни вызова, ни злости – только бесконечная, выматывающая пустота.

Локан нахмурился. Он не привык к отказам, а тем более к такому ледяному безразличию. Игнорируя её попытку выстроить стену, он властно обхватил её за талию, притягивая к себе, и выдохнул прямо в ухо:

– В чём дело? Не можешь уснуть без меня? – он ждал, что эта колкая, самоуверенная фраза заставит её вздрогнуть, огрызнуться или хотя бы вспыхнуть румянцем.

Но Кира молчала. Она продолжала смотреть куда-то в стену, застыв в его руках, как мраморное изваяние. Она не сопротивлялась его силе, но и не отзывалась на его тепло. Она просто… отсутствовала. Это выбивало Локана из колеи больше, чем любой удар. Он рывком перевернул её на спину, нависая сверху всей своей массивной фигурой, блокируя ей любой путь к отступлению. Он вглядывался в её глаза, ища там привычный огонь ненависти, но наткнулся на нечто иное. В её отведённом взгляде плескалась такая глубокая, беспросветная грусть, что у него на мгновение перехватило дыхание.

Мужчина не стал требовать ответов. Он просто навалился на неё всем своим весом, буквально вжимая её в кровать, вытесняя своим присутствием все её терзания и призраков прошлого. Его голова легла ей на грудь, прямо над бьющимся сердцем, а руки обхватили её тело, словно кольца огромного питона – надёжно и неотвратимо. Кира замерла. Она ощущала его тяжесть, его запах, слышала гулкий, размеренный стук его сердца. В этой тишине, заполненной лишь их общим дыханием, всё её существо кричало о том, чтобы она перестала бороться с самой собой. Его близость была осязаемой, реальной, в то время как её мечты о Куполе становились всё более прозрачными и зыбкими. Локан молчал, но это молчание было громче любых слов. Он просто был здесь, заземляя её, не давая утонуть в океане собственных мыслей. И под этой живой, горячей тяжестью Кира почувствовала, как хаос внутри неё начинает постепенно утихать, уступая место странному, вымученному покою.

***

Солнце ещё не успело толком подняться над горизонтом, окрашивая заснеженную пустыню в грязно-розовый цвет, когда Кира резко открыла глаза. Первое, что она ощутила – пугающую, неестественную тишину. Постель рядом с ней уже остыла, сохранив лишь едва уловимый запах табака и морозной хвои.

– Локан? – позвала она, но ответом ей был лишь треск остывающей печи. Она соскочила с кровати, босая, пренебрегая холодом пола. Сердце забилось в горле.

Дома его не было. Кира бросилась к входной двери и с силой дёрнула за ручку, хотя в глубине души уже знала результат. Тяжёлое дерево даже не шелохнулось. Заперта. Внутри вспыхнула обжигающая, острая ярость. Она подбежала к окну, яростно отодвинув занавеску и прижавшись лбом к ледяному стеклу. Вглядываясь в серую дымку поселения, где между лачугами уже сновали тени людей, она чувствовала, как кулаки сжимаются сами собой.

– Ушёл… Просто ушёл, – прошипела она, и её дыхание мгновенно затуманило стекло.

Злость была иррациональной, но от того ещё более едкой. После вчерашней ночи, после того, как он буквально придавил её своим телом, вытесняя страхи своим теплом, этот тихий уход казался предательством. Он снова превратил её в вещь, которую запирают в сундуке перед уходом по делам. Ни слова, ни предупреждения – лишь холодный замок и статус «собственности». Она смотрела на костры дикарей вдали, чувствуя себя брошенной и в то же время до безумия злой на собственную минутку слабости. Вчера она почти поверила в этот «уют», а сегодня реальность хлестнула её по лицу ледяным ветром из щелей.

– Думаешь, я буду сидеть и ждать тебя, как верная псина? – пробормотала она, отходя от окна.

Она рванулась к сундуку, вытряхивая на пол тяжёлые шерстяные вещи Локана. Гнев ослеплял её, выжигая остатки ночного оцепенения. Сапог не было, но это её не остановило – она натянула колючие, толстые носки, набросила на плечи его огромную куртку, которая пахла им так сильно, что на мгновение закружилась голова.

– Какой самоуверенный! – шипела Кира, и каждое её слово падало в тишине комнаты, как капля раскалённого свинца. – Думаешь, можешь меня недооценивать?

Она подошла к двери, хищно изучая массивный засов и кованые петли. «Слишком крепкая…» – процедила она сквозь зубы. Её взгляд, острый и лихорадочный, метнулся к окну. Обычное стекло – тонкая преграда между ней и ледяной свободой. Даже с подавленными способностями, внутри неё всё ещё жила сталь «Особенной». Холод? Дело времени. Заражённые? Плевать. Кира схватила тяжёлый табурет, волоча его по чистому полу с противным скрежетом. Ярость достигла апогея. Она уже занесла стул над стеклом, мышцы на руках напряглись до предела, но в этот самый миг за дверью лязгнул металл. Скважина щёлкнула. Дверь распахнулась, впуская в комнату клуб пара и морозный воздух. Локан замер в проёме, его массивная фигура закрыла собой свет. Он медленно, почти лениво обвёл взглядом комнату: перевёрнутый сундук, Киру в его обносках и занесённый над окном стул.

– Что это ты делаешь? – спросил он сурово, закрывая за собой дверь. Голос был ровным, но в глубине зрачков опасно плеснул свинец.

– А сам не видишь?! – прорычала она, не опуская стула. Глаза её горели безумием. – Сбегаю!

– В таком виде? – он насмешливо оглядел её: огромная куртка свисала с её плеч, а пушистые носки делали её похожей на нелепого взъерошенного птенца. Локан на секунду оцепенел, а затем тишину разорвал его короткий, лающий смех.

– Как ты мог просто уйти, оставив меня одну?! – Кира бросила стул и шагнула к нему вплотную, почти врезаясь грудью в его доспех. Её напор был таким искренним и диким, что Локан невольно отступил на полшага. – Пусть и в ошейнике, но я элитный боец! Ты держишь меня за домашнюю зверушку? Не позволю!

Она снова потянулась к стулу, полная решимости закончить начатое, но Локан перехватил её запястья. Одним мощным, неоспоримым рывком он усадил её на этот самый табурет, с грохотом поставив его на середину комнаты. Он присел перед ней на корточки, оказываясь лицом к лицу с этим разъярённым сапфировым пламенем.

– Ладно-ладно, – он улыбнулся, и в этой улыбке было больше нежности, чем он хотел бы показать. Его широкая ладонь легла ей на голову, поглаживая растрёпанные волосы. – Ты – дикий зверь. Оставить тебя без присмотра было моей глупостью. Прошу прощения, принцесса.

Злость Киры была напускной лишь наполовину – они оба понимали, что ещё секунда, и осколки стекла уже разлетелись бы по снегу. Локан видел это в её дрожащих губах и сбитом дыхании.

– Сними-ка эти тряпки, – проговорил он мягко, но властно, уже стягивая с её плеч свою тяжёлую куртку. – Они тебе велики. И у меня есть кое-что получше.

Локан не спешил отдавать свёрток, который принёс с собой. Он продолжал сидеть на корточках перед Кирой, и в его глазах плясали лукавые искорки. Он видел, как она тяжело дышит, как в её зрачках всё ещё мечутся молнии недавней ярости, и это зрелище доставляло ему почти физическое удовольствие.

– Я хотел сделать тебе подарок, – протянул он, намеренно медленно подходя к кожаному мешку. – Думал, ты оценишь мою заботу. Но сейчас… после того, как ты едва не разнесла мой дом этим несчастным стулом… даже не знаю, стоит ли он того.

Он приподнял бровь, дразня её этой паузой. Кира видела, как он наслаждается моментом своей власти, как он упивается её нетерпением. Её гордость боролась с любопытством, но практичность солдата взяла верх.

– Отдай! – рыкнула она и, не дожидаясь его соизволения, резким рывком выхватила мешок из его рук.

Локан не стал сопротивляться, лишь глухо рассмеялся, наблюдая за тем, с какой жадностью она вцепилась в добычу. Кира нетерпеливо развязала узлы и вытряхнула содержимое на стол. Её глаза, только что метавшие громы и молнии, внезапно просияли, как два чистых сапфира под лучом солнца. В мешке была одежда. Настоящая женская одежда, сшитая из качественной, мягкой кожи и плотной шерсти, подогнанная явно под её размер. Здесь были узкие штаны, не стесняющие движений, тёплая куртка с меховым подбоем и – самое главное – крепкие высокие сапоги на меху, подбитые металлическими шипами для ходьбы по льду. Это была не просто одежда. Это была возможность. Возможность выйти наружу, не боясь обморожения, возможность двигаться быстро и бесшумно.

– Это… – она замолчала, перебирая пальцами мягкий мех. Злость на мгновение отступила, вытесненная детским, почти забытым восторгом. – Где ты это взял?

– В поселении есть те, кто умеет шить, – ответил Локан, поднимаясь на ноги и сверху вниз наблюдая за ней. – Я отдал за это три лучших шкуры снежного барса. Так что постарайся относиться к ним бережно.

Он стоял, скрестив руки на груди, и его суровое лицо смягчилось. Он видел, как она прижимает к себе куртку, и понимал, что этот подарок сделал для их отношений больше, чем все его угрозы и кандалы.

– Значит, – Кира подняла на него взгляд, в котором расчётливая радость боролась с недоверием, – ты всё-таки собираешься выпустить меня из этой клетки?