Кто автор, а кто герой 2

– Я сплю или нет?

– Что с Вами? – поинтересовалась стоя́щая перед ним женщина. – Мы пришли к Вам, а Вы здесь, спите. – Значит, я спал? – облегчённо вздохнул провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. Он облегчённо вздохнул. – Чёрт, ну и приснится же такое? – сказал он. – Заботишь забыть этот сон – не забудешь, век помнить буду.

Две женщины переглянулись меж собой.

– Вам снился кошмар? – спросила одна из них, а вторая добавила:

– Когда мы пришли в Ваш кабинет, то Вы стонали. – она сделала однозначную паузу. – Очевидно, кошмар.

– Если бы. – сказал провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – Кошмар – мягко сказано. Ужас!

Женщины снова переглянулись меж собой. Они смотрели на провинциального секретаря Тимофей Кондратьевича, и в их жилах застыла кровь. Лицо провинциального секретаря было бледно. И не просто бледно, а бледно-мёртвом. Оно ничего не выражало, кроме бледного кошмара, живущего в его глазах.

– Я думаю, Вам надо сейчас успокоиться. – сказала одно из женщин.

– Вы правы, Ефимия Иннокентьевна. – согласился провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – После такого кошмара и отдохнуть можно. – он встал со стула и направился к выходу. – проходя возле женщин, Тимофей Кондратьевич сказал. – Призраки всегда с нами, они преследуют нас до конца жизни и не хотят с нами рустоваться.

Женщины не поняли к чему, это было сказано. Ира лишь сказала.

– Призраки — это наши страхи, а от страхов избавиться нельзя. – Ефимия Иннокентьевна сделала паузу. – Нам дано лишь преодолеть их, и то не всегда это удаётся.

– Призраки преследуют нас всегда. – сказала Ира. – Призраки прошлого и неизвестных грядущего.

– Грядущего? – вопросил Тимофей Кондратьевич?

– Неизвестность перед грядущим, призрака грядущего. – пояснила Ира. – Вот это страшно.

Задумавшись, провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич сказал:

– Страх перед грядущим – всё равно что страх перед… — умолк Тимофей Кондратьевич. – ему трудно было сказать что-то. Вымолвить то, что он знал и не мог сказать. — …страх перед неизбежным грядущем, неотвратимым грядущем страха сознание человека. – закончил он свою мысль.

Ефимия Иннокентьевна поинтересовалась:

– Вам страшно, Тимофей Кондратьевич.

– Я никого и ничего не боялся за всю свою жизнь. – признался он. – Не побоюсь и теперь. Я готов встретить свой страх. Страх прошлого – наступающего грядущего. Я тот, кто есть. Я – полисмен – служитель закона российского, — и наложив на себя крестно — знамя, сказал. – Руси-матушки.

– Но человек биться. – сказала Ефимия Иннокентьевна. – Страх – неотъемлемое составляющее - сознание человека. – она сделала двусмысленную паузу. – Так же как и Ваше сознание. – сказала она. – Страх – это сам человек. Человек разумный. – она, снова сделав паузу, сказала. – Только глупец ничего не боится. Только глупец.

– Или безумец. – дополнила Ира. – В безумстве – человеческая гибель. Ведь не безумен ли тот кто ведёт кого бы то ни было на верную смерть ради своих превышенных амбиций. Ради своего честолюбия. Ради своего принципа. Идут. Да ещё стоят в стороне, глядя, как ради них – этих людей погибают невинные люди. – сделав горькую паузу, Ира сказала. – В бедующем так и будет.

– Может быть, так оно и будет. – согласился провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич с обеими женщинами. – Но Вы живём в данный момент не в будущим, а в настоящем для Вас прошлом. – сказал он. – И вряд ли грядущее пересечётся с прошлом, не минуя настоящего. – сказал он. – Здесь, в моём времени – настоящем, а не грядущем Вы, Ира и Ефимия Иннокентьевна волей судьбы попали из далёкого будущего в моё настоящее. В этом Вы меня убедили. Что ж, пусть будет так. – согласился он. – Человек любит преувеличивать, а уж женщины. – усмехнулся он. – Вам уж палец в рот не клади, весь откусите и убедите, что так и было.

– Вы нам не верите! – тотчас же синхронно воскликнули две женщины. Казалось, что они были возмущены. – Вы считаете, что мы врушки?

– Нет. – сказал Тимофей Кондратьевич. – Просто человек хочет преувеличить свой рассказ. – сказал он. – женщинам это удаётся лучше, чем кому бы то ни было ещё. – он сделал паузу, затем сказал. – Но нет таких случаев в моей практике, чтобы я ни поймал преступника, а лучше преступницу. – снова сделав паузу, он закончил. – Как бы изощрён своею лживостью ни был мозг женщины или мужчины, на выдумки горазд, мой мозг гораздо дальновиден, чем у Вас женщин, и изощрён своим коварством выведения преступников на чистую воду, заставляя их, признаться…

– В чём признаться? – перебила его Ира. – В своей глупости. Ведь только глупый человек способен сказать то, что сказали только что Вы нам двум очаровательным дамам. – Ира сделала паузу и словно бросила. – Вы тупы как сибирские валенки. Вы до сих пор не можете сказать, кто убил надворного советника Роберт Карловича. А уже целых три дня прошло, а Вы из кабинета своего не вылезаете.

– Как три дня? – не понимал провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – убийство произошло только вчера.

– Нет, Вы ошибаетесь. – сказала Ира. – прошли уже три дня. – Три долгих дня.

В кабинет провинциального секретаря Тимофей Кондратьевича вошла женщина. Тот тотчас же узнал её.

– Вы? – удивился провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – Ей-богу ежели Вам хватило смелости пожаловать в мой кабинет. – пауза. – Что ни говори, а безнаказанности Вам не ведать. Эй там, кто есть? Где Митрофан? Где все? – не понимал он, и словно приказывая самому себе, прикрикнул. – Арестовать. – затем он сделал вывод. – Она и есть убийца. – утвердил он.

– День идёт – день за днём. Час за часом – стрелка большая – быстрая, за медленной – малой идёт, секундная – большая бежит, или всё наоборот. – сказала вошедшая в кабинет женщина.

– Что? – не понял Тимофей Кондратьевич. – Вы это к чему?

– Сон, и боле ничего, в прекрасном наслаждении души. Иль в ужасе грядущего страха человека. Кто здесь охотник? Кто здесь дичь? Вопрос, на который нет ответа.

– Я Вас, Раиса Потаповна, не понимаю! Что делаете Вы здесь? Вы должны быть в бегах. Ведь Вы убийца.

– Кто сказал?

– Неопровержимые доказательства.

– Какие? – усмехается. – Уверенность в том, что человек виновен, ничто, ежели он виновен.

– Что? – Сильвестр Аристархович Плюм. Виновен он, иль нет? Без доказательств или с фабрикованными доказательствами, как угодно, Вы его на каторгу отправили. Так где ж закон, хочу спросить я Вас. Где доказательства вины? А Вы, а Вы, а Вы. А Вы на каторгу его услали, не доказав его вины. Так кто ж преступник?

– Кто же Вы?

– Я дочь убиенной Лидии Потаповны, матери моей. Чудовищем из другого мира. – смотрит на Иру. – Отпрыск его в её чреве живёт. – показывает рукой на Иру. – Скоро война всех нас ждёт. Великая война народов.

– Бред, и боле ничего.

– Разве? Под личиной овцы волк живёт.

– Кто этот волк?

– Она, Ира.

Ира возмущённо.

– Что за бред? Вы думаете, что говорите.

– Ни Вы, — показывает рукой на Ефимию Иннокентьевну, – она – монстр. В ней живёт совсем ни то, что Вы видите сейчас. И хотя тело её одно, внутри она другая. То, что в Вас сейчас живёт. Та сущность не из мира сего. – снова смотрит на Иру. – В утробе Ваш плод созревает – он растёт. И скоро на свет он выйдет, и много горе принесёт.

Ефимия Иннокентьевна, неистова воскликнула.

– Это ложь! Я чиста, как сам цветок, и во мне нет ничего дурного. Я женщина – подруга Иры. И мне прошу не говорить, что во мне что-то не так. Во мне всё так, как и должно быть у женщины. И не побоюсь стыда раздеться сейчас до нага, чтобы Вы убедились, что я женщина, а не существо, за которое Вы принимаете меня. – неиствовала она, рвала и метала оскорблённое женщина.

Бросившись успокаивать её, Ира сказала Раисе, словно упрекая её в чём-то.

– Я беременно – ни она. Все вопросы извольте задать мне, а её оставьте в покое. – Тогда Ира, я задам вопрос Вам: как получилось, что Вы забеременели от Диметрио? Вы что, ложились с ним в постель? Но он бесплоден, и ему нужно тело, чтобы разделить кровать.

Ефимия Иннокентьевна напомнила:

– Тут мужчина.

Ира уточнила:

– Тимофей Кондратьевич по должности своей слушает и ни такое.

Тот подтвердил:

– Это верно. – затем словно ничего не происходило, сказал. – Продолжайте.

Раиса Потаповна сказала:

– Мне потребовалось немало времени, чтобы закончить то, что мне предстояло сделать, и я уже у цели. – Она посмотрела однозначным взглядом на провинциального секретаря Тимофей Кондратьевича, и поняв, что тот её понял, сказала. – Цель достигнута, теперь я знаю всё.

– Что всё? – не понимал Тимофей Кондратьевич. – Извините, но я не понимаю. – затем он, словно приободрившись, что было мочи рявкнул. – Да вообще, что тут, чёрт побери, происходит? – затем он вопросил. – Вы обвиняете меня? Но в чём? – не понимал Тимофей Кондратьевич. – В чём Вы обвиняете меня? – затем он жёстко сказал. – Всё, что я делал, я делал на благо России и государь-император, и если в чём-либо винить меня, то не в Вашей это власти, потому что, только я сам себя могу винить за то что делал. А делал я всё в рамках закона и во благо России-матушки.

– Вы правы, Тимофей Кондратьевич. – согласилась с ним Раиса Потаповна. – Что ни говори, а все мы живущие в России люди служим ей также, как служим ей мы все присутствующие здесь. – она сделала паузу, и с грустинкой произнесла. - Жаль, что не все люди понимают это. – она, снова сделав паузу, сказала. – Порой люди не могут ценить то, что они не хотят иметь, и поклоняются тому, что прельщает больше всего, но это иметь они никогда не смогут.

– Это Вы к чему? – не понял провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич.

– Это я о том, — начала Раиса Потаповна, — что многие из людей хотят лучшей жизни. Ищут что-то всю свою жизнь. А счастье рядом. Вот оно. И поняв это, мы обретём покой и счастье.

– С этим я с Вами согласен. Но скажете, зачем Вы здесь? И что происходит на самом деле?

– А Вы не понимаете? – вопросила его Раиса Потаповна. – Что ж, — сказала она, — может быть это и лучше. Ведь поняв, что происходит, Вы, Тимофей Кондратьевич, ужаснётесь тому, что произошло.

Не понимая, что Раиса Потаповна имела в виду, Тимофей Кондратьевич сказал:

– А что произошло. Ничего особенного. Просто преступник явился с повинной.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно Раиса Потаповна. Вы убили свою мать, а затем и Роберт Карловича.

– И затем мне убивать их? Тем более мать. – Вы мне об этом скажите, а я послушаю Вашу историю. – он сделал паузу. – Знаете, преступники порой рассказывают придуманные ими самими занимательные истории. – затем он иронично подчеркнул. – Никак прямо как сочинитель. Только у сочинителей этих истории похожи, только законного наказание избежать, и всё тут.

– Мы с Вами согласны. – сказала Ира. – Сочинителей на Руси хоть пруд пруди – всё равно мало будет.

– Вот видите, – утвердил провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич, – Вы со мной согласились. – затем он утвердил. – Значит, я прав.

– В этом да. – подчеркнула Ира. – Вы правы. – затем она сказала. – Но в другом Вы ошибаетесь. Ни Раиса Потаповна совершила все эти преступления.

– А кто же?

– Вы хотите это знать?

– Вы как мне сказали, Вы детектив. Рассказываете, что и как? – Что ж, — сказала Ира. – Мы с радостью поведаем Вам, кто и зачем это устроил. Но давайте выйдем на улицу. Солнцу уже взошло, пора выйти из полицейского участка на улицу, пройтись по дороге под лучами раннего солнечного света к дому Раисы Потаповны, в котором произошла смерть её матери, Лидии Потаповны.

– Если это поможет делу, то давайте пройдёмся.

Тимофей Кондратьевич согласился. Они вышли на улицу, и медленным шагом пошли в дом, где когда-то жила Лидия Потаповна.

Глава 48 Поучение матушки дочери

Автор: – Итак, что дальше? Что дальше? Этот вопрос всегда волновал людей. «Что дальше?» — этот вопрос мучил Елену Кузьминичну, которая внимательно слушала свою матушку Любовь Романовну. Что ни говори, а что далее, это нечто иное, как сомнения человека.

Сомнение героя – это сомнение писателя, придумавшего своего героя, а значит, сомнение самого человека. Говорят, что женщина меньше сомневается за свои поступки, чем мужчины. Вряд ли это так. Во всяком случае посмотрим, что же дальше?

– Сомнение героя Тимофея Кондратьевича, это что, сомнение его реальности, воспринимаемой нереальной реальности, его сомнений? – спрашивала Елена Кузьминична у Любови Романовны. – Что на самом деле происходило с ним?

Любовь Романовна, посмотрев на Елену Кузьминичну, легонько улыбнулась.

«Глупая моя девочка. – думала она про себя. – Молода, ещё совсем глупенькая». – А сама не догадалась? – спрашивала она её. – Это так просто.

– Возможно. – согласилась Елена Кузьминична. – Это просто только для тех, кто пишет истории. «Они знают, что и как», — она сделала паузу и сказала. – Если бы эту историю писала я, то знала б, что и как. – затем она уточнила. – Но мы пишем её вместе, и я тоже приложила перо к этой истории. Так что извините, маменька, — развела она руками, — я не могу понять героя этой истории. – она сделала однозначную паузу. – Кто этот герой? Чем доподлинно он дышит? Что он хочет? Это знает только автор истории героя, которую или которые они пишут.

Выслушав Елену Кузьминичну, Любовь Романовна поправила.

– Пишут художники, писатели сочиняют. – она сделала паузу, сказала. – Хотя, — бросила она небрежно, — писать и сочинять — это одно и то же. – она снова сделала паузу и затем сказала. – Но порой сочинять в жизни гораздо сложнее, чем сочинять на бумаге. Бумага всё стерпит, а человек… — запнулась она. – Человек стерпит многое, но не всё. Есть придел человеческого предела – его терпение. Когда оно иссекается, то он способен на всё, — она сделала тихую паузу, и затем тихо добавила. – На всё, даже на… — запнулась она. – Невозможное – его есть человеческий предел невозможного. Невозможного, на которое способен только сам человек.

Елена Кузьминична затаив дыхание слушала свою матушку. Она понимала, что Любовь Романовна права. Человек – ничто, человек – всё. Он монстр и ласков. Доведя его до бешенства, он способен на всё. Ведь загнанный в угол зверь или попавший в капкан, он делает всё что угодно, чтобы освободиться из капкана. Грызёт свою лапу, нападает на нападавших, загнанными его в капкан.

Вы спросите при чём здесь эта история? Ведь сочинительство Любовь Романовны никак не было связано со зверем, загнанным в угол. При чём здесь провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич, и герои этой истории.

Что есть предел человека? На этот вопрос нет однозначного ответа, как нет его и у Елены Кузьминичны на вопрос, невозможное, не было у Елены Кузьминичны ответа.

– Сочинять не надо. – неожиданно сказала Елена Кузьминична. – Истории вокруг нас. – сказала она. Затем сделала паузу. – Надо только увидеть их вокруг себя. Я понимаю, эти истории не только о Вас, маменька, но и о других людях. Людях, которые так или иначе, были свидетелями этих историй, и не только.

Автор: – Говорят, что все истории похожи, я же так не считаю. Все истории разные, но одно их связывает это измена и предательства. Кто знает, предал ли провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич Россию или нет? Может быть, он никогда не думал предавать, а всё же предал. Может быть, предательство было во имя благо? Кто знает? Кто знает, что есть предательство? Предательство — это измена, а измена — это предательство? А может быть, это разные вещи? Ведь изменить и предать – два совершенно разных понятий. 1) Предать кого-либо в чём-либо. 2) Изменить чему-либо в чём-либо. Всё абстрактно, непостижимо. Закономерно. Закономерность заключается в том, что нет определённого понятие между предательством и изменой. Если изменил человек, то он предал. Такой менталитет людей по всему земному шару. Но ежели это ни так. Ежели менталитет людей ошибается, что тогда?

– Я никогда этого не скрывала. – сказала Любовь Романовна. – Да и Вы, Елена Кузьминична, всегда знали это.

– Знала. – тихо сказала та, глядя на матушку. – Герои этой истории — это герои Вашей жизни. Впрочем, Вы уже это мне говорили. – она, сделав паузу, спросила. – А что произошло дальше с провинциальным секретарём Тимофей Кондратьевичем? – она сделала паузу и вопросила. – Что он обнаружил в доме Лидии Потаповны? Ведь он уже там был. – Заглянув ещё раз в этот дом, Тимофей Кондратьевич, он же провинциальный секретарь не знал, что там он обнаружит? – сказала она. – Он думал, что в нём ничего нет. «Но он ошибался», — сказала Любовь Романовна Елене Кузьминичны, — дом оказался plein de mysticisme et d’horreur. – сказала она по-французски, что означает, полон мистики и ужасов. – Почему ужасов? – задала она сама себе и в то же время своей дочери этот вопрос, и тотчас же найдя на него ответ, сказала. – Да потому что, подойдя к этому дому, герои этой истории почувствовали какой-то необъяснимый страх. Подойдя к двери, они почувствовали, как кто-то или что-то словно отталкивал их от двери, не желая, чтобы кто-либо открыл её, и вошёл в помещение. В какой-то момент какая-то неведаемая сила заставила оглянуться героев этой истории, и они увидели: напротив входа у столба сидел прокажённый. Он смотрел на дверь Лидии Потаповны, показывая на неё правой рукой, и что-то мычал. Невозможно было понять, что мычал этот прокажённый. Что он хотел сказать.

– Он. – тихо сказал Митрофан. – Прокажённый.

– Диметрио. – сказал провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. Он посмотрел на Иру и сказал. – Он есть отец.

Ира смотрела на Тимофея Кондратьевича тупым, непонимающим взглядом. Что ни говори, а что говори – это нельзя сказать определённо. Даже уточнить то, что нельзя уточнить – это не что иное, как непонимание. Растерянность перед… перед чем растерянность? Растерянность перед… перед чем? Перед собой? Или перед кем-либо ещё? Неловкая ситуация, не правда ли?

Сейчас смотря на этого прокажённого все смотрящие на него, не могли понять, что он бормочет? Что он мычит в нос. Тупо смотрящая на него Ефимия Иннокентьевна не могла понять, как, каким образом случилось то, что случилось. Произошло неизбежное. И к тому же она сама согласилась впустить в себя эту сущность, чтобы защитить её от горестей и страданий.

«Что вообще произошло со мной? – думала она про себя. – Как я могла не усмотреть то, что было очевидно с самого начала. Прокажённый. Человек, отвергнутый всем обществом. Его никто не замечает. Его просто нет на свете. Чем неидеальное убежище для убийцы. Монстра с другой планеты. Ведь только безжалостный монстр способен убить, а человек – никогда».

И тут, словно по волшебству, прокажённый переместился словно ветер и оказался перед дверью дома Лидии Потаповны. Открыв дверь, он тотчас же словно влетел в неё, оставив её открытую. Казалось, что прокажённый оставил открытую её намеренно, словно приглашая их вовнутрь.

В это самое время они поняли, что город, который они знали, не было. Вместо него они видели стоя́щие дома, занесённые, откуда ни возьмись белым песком. Песком, которым заполнена вся пустыня Сахары. Вообще-то, пустыня славится своими миражами, но это был не мираж, а возникшая перед ними Самум не был миражом, он был реален. Словно кто-то или что-то хотело, чтобы они вошли в дом, не оставляя никому из них шагов для отступления.

В это самое время Раиса Потаповна сказала:

– Хачим мы или нет, нам придётся зайти в дом. – затем она сказала. – Поверьте мне, я это так же хочу, как и Вы хотите войти вовнутрь, но другого выхода у нас нет. Смотрите песок всё ближе и ближе. Этот песчаный ураган – наша смерть. Так что…

– Это лишь чья та хитрая уловка. – сказал провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – Кто-то или что-то хочет заставить поверить нас в безвыходности этой ситуации. Поверьте мне, провинциальному секретарю, безвыходной ситуации не бывает.

Раиса Потаповна вопросила:

– И что же Вы, Тимофей Кондратьевич, предлагаете?

На этот вопрос у провинциального секретаря Тимофей Кондратьевича не было ответа. Что ни говори, а принять мгновенное и безошибочное решение в данной ситуации это было не достаточно проблематично, а просто невозможно.

– Чёрт побери! – выругался провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич видя, что к его глубокому разочарованию, что песчаная буря, то есть Самум всё ближе и ближе словно подходил к героям этой истории, заставляя их войти в дом и не давая им шанса на другое решение этой критической для всех них ситуации. – Ладно, в дом! – кричал провинциальный секретарь Тимофей Кондратьевич. – В дом! В дом! В дом!

На этих строках Любовь Романовна отложила перо в сторону, и, посмотрев на дочь, сказала:

– Наш роман скоро закончится. Вот-вот всем будет ясно, кто убийца?

Елена Кузьминична вопросила:

– Разве это не прокажённый? Разве это ни Диметрио?

– Он или нет, — неоднозначно сказала Любовь Романовна. – Это сейчас неважно.

Немного задумавшись, Елена Кузьминична спросила:

– А что же важно, ежели ни это?

– Важно иное. – тихо сказала Любовь Романовна, а Елена Кузьминична спросила:

– Тогда что же?

– А Вы как думаете? – поинтересовалась Любовь Романовна у Елены Кузьминичны. Как любая мать и как женщина гораздо старше Елены Кузьминичны, она знала ответ на этот вопрос. Знала не потому, что была старше и как ей казалась опытней Елены Кузьминичны. Она знала его, потому что сама писала эту историю. Но знала ли её дочь Елена Кузьминична ответ на этот вопрос. Впрочем, кто знает, кто знает.

И вот комната в доме Лидии Потаповны. Все те же герои, все те же, что есть. Стол — кресло, за столом сидит Лидия Потаповна. Сидит и пишет что-то на бумаге пером обмакнутым в чернила, и курила труппку.

Тишина. Кто знает, что сейчас произойдёт? И вот чья-то тень вошла в кабинет, и сумрак, холод наступил. Кто-то в плаще, на голове чёрный капюшон. Лица не видно. Кто это был, неясно.

Лидия Потаповна отложила перо в сторону, и, сделав очередную затяжку, выдохнув из лёгких дым, посмотрела на пришедшего. Её лицо побледнело. На неё смотрели ало-яркие глаза. Что она видела в них, этого никто из присутствующих не видел.

Что-то не довело им покоя. Они что-то чувствовали. Что-то, что их страшила. Что? Это никто из них не знал. Все только чувствовали, что кто-то словно наблюдал за ними.

И вот, в какой-то момент дверь кабинета открылась, и в кабинет вошла некая дама. На ней было надето платье последней парижской моды. На голове шляпа с вуалью, закрывающее лицо. Никто не знал, кто эта женщина: – «Кто она такая? – задавали все сами себе и друг другу этот вопрос. – Кто эта женщина? Кто она?». – Никто этого не знал.

– Здравствуйте, Лидия Потаповна. – поздоровалась незнакомка. – Что ни говори, Лидия Потаповна, — продолжала говорить женщина, — всегда не знаешь, что произойдёт в следующую секунду.

– Это Вы о чём? – не поняла Лидия Потаповна, а затем поинтересовалась. – Кто Вы такая?

Незнакомка поинтересовалась:

– А Вы не узнаёте?

– Как я могу Вас узнать? – вопросила Лидия Потаповна и небрежно бросила. – На Вас же вуаль.

– Меня зовут… — тут женщина запнулась. Со стороны казалось, что она ни хотела говорить своё имя. Не хотела представляться, кто она такая есть на самом деле. – Кто я такая? Это не важно. – сказала она резко. – Как меня зовут, это не так важно, как может это показаться на самом деле. – она, сделав однозначную паузу, сказала. – Я та сущность, которую Вы хотите видеть. – затем она сняла вуаль и открыла своё лицо. – Я есть Марья Потапова – жена присутствующего здесь купца первой гильдии Фадей Платоновича Шульца. – она снова сделала паузу и продолжила. – Мы здесь потому, что всё кончено.

– Что всё кончено? – спросила Лидия Потаповна не понимая, о чём говорит эта женщина-призрак, пришедшая с призракам в плаще с закрытым лицо капюшоном. – Я не понимаю?

– Я понимаю, что Вы не понимаете, Лидия Потаповна. – сказала пришедшая к Лидии Потаповны женщина-призрак Марьи Потаповны. – Понимание это ни то, что можно понять, это то, что можно обосновать.

– Что же я, по-Вашему, должна обосновать? – не понимала Лидия Потаповна. – По-моему, обосновать ничего нельзя потому, что обосновать та нечего. – Вы ошибаетесь, — сказала женщина-призрак Марьи Потаповны, — обосновать есть что.

– Что же? – не понимала Лидия Потаповна. – Что можно обосновать мне, когда обосновать нечего?

– Разве? – спросила Марья Потапова. – Обоснование – есть нечто иное, как истина того, что нельзя понять, или решение того, что нужно доказать.

– Это так. – согласилась Лидия Потаповна. Затем поинтересовалась. – Я-то тут при чём, а?

– Причём. – сказал чей-то голос из-под капюшона чёрного плаща. – Вы не поднимете, хотя Вы уже много знаете.