сэмпай

Константин Боттé

сэмпай

КОНСТАНТИН БОТТÉ

СЭМПАЙ

Пролог,

в котором Сэнсэй объясняет, что рисовый колосок должен уметь гнуться, иначе его съедят воробьи

Додзё моего учителя стояло на холме, откуда открывался вид на Фудзияму. Каждое утро я смотрел на эту священную гору и думал: «Когда же я, наконец, стану настоящим самураем и перестану подметать пол?»

Мне было двадцать пять лет. Я изучал каратэ с тех пор, как научился отличать палочки для еды от обычных палок. Я мог разбить доску головой, остановить кулак в миллиметре от лица противника и простоять в стойке «журавль на скале» дольше, чем журавль стоит на настоящей скале. Но Сэнсэй всё ещё называл меня «рисовым колоском».

– Почему рисовым колоском? – спросил я однажды, стараясь, чтобы голос звучал достойно, а не обиженно.

Сэнсэй сидел на веранде и пил зелёный чай. Он был стар настолько, что казалось, будто его уже при жизни вырезали из корня дерева. Он посмотрел на меня сквозь щёлочки век и сказал:

– Потому что ты гнёшься, но не ломаешься. Это хорошо для риса. Но рис должен знать, что ветер бывает разным. Иногда это ветер перемен, а иногда – сквозняк из отхожего места. Ты готов к сквозняку, Сэмпай?

– Я готов ко всему, учитель, – ответил я, хотя понятия не имел, что такое сквозняк из отхожего места. В Японии с этим было строго.

Сэнсэй кивнул и достал из рукава свиток, перевязанный красной лентой.

– Там, где заходит солнце, есть страна, – сказал он. – Она огромна, как море, и холодна, как лёд. Там живут люди, которые улыбаются незнакомцам и кормят их до смерти. Они не знают, что такое Бусидо, но знают что-то другое. Что-то, чего нет в наших свитках. Ты поедешь туда и расскажешь им о каратэ. А они, может быть, расскажут тебе о себе.

Я взял свиток дрожащими руками.

– Учитель, это великая честь. Но как я найду эту страну?

– Очень просто, – усмехнулся Сэнсэй. – Сядешь на корабль и поплывёшь всё время прямо, пока не упрёшься в берег. Там спросишь первого встречного: «Где здесь можно применить каратэ?» И он тебе обязательно ответит. Потому что русские отвечают на все вопросы. Даже на те, которые им не задавали.

– Русские? – переспросил я. – Так называется этот народ?

– Они называют себя русскими. А все остальные называют их… – Сэнсэй задумался, – …разное. Но ты не обращай внимания. Главное – помни, когда тебе предложат поесть, не отказывайся. Это может быть смертельным оскорблением.

– Я понял, учитель. А что ещё мне нужно знать?

Сэнсэй допил чай и закрыл глаза.

– Запомни три правила, Сэмпай. Первое: не пытайся победить того, кто предлагает тебе выпить. Ты проиграешь. Второе: если тебя назовут «япона мать», не обижайся. Это значит, что тебя приняли за своего. И третье… – он помолчал. – Третье ты поймёшь сам, когда встретишь ту, которая будет смотреть на тебя так, будто ты не рисовый колосок, а целое поле риса.

Я поклонился до земли.

– Я не подведу тебя, учитель.

– Знаю, – прошелестел Сэнсэй. – Поэтому и посылаю. Рисовый колосок, который никогда не гнулся, давно бы уже сломали воробьи. Иди. И не забудь взять тёплую одежду. Там, говорят, холодно, как в мыслях плохого ученика.

Я вышел из додзё с чувством великой миссии. Фудзияма сияла на закате. Я сжимал в руке свиток и думал о том, как буду учить русских воинов искусству каратэ. Я представлял их суровые лица, мужественные сердца и благодарные слёзы после первого же моего урока.

Внутренний самурай гордо поднял голову – Я должен сохранить лицо. Но где находится эта Россия, я не знаю. Надеюсь, там не слишком много сквозняков.

Я не представлял только одного: что первым, кого я встречу в этой загадочной стране, будет городовой Еропкин с его знаменитой фразой: «Ты, япона мать, откуда такой нарядный?»

Но об этом я расскажу позже. Сначала было море.

О море я тоже мог бы рассказать много интересного. Например, о том, как внутренности человека могут вести себя независимо от его воли. Сэнсэй говорил, что настоящий самурай должен контролировать своё тело. Он ничего не говорил о том, что тело может решительно отказаться подчиняться контролю и объявить забастовку прямо посреди океана.

Но это, как говорится, совсем другая история.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Сэмпай собирается в дорогу, прощается с родным городом и узнаёт, что самурайский меч – не самый нужный предмет в России

Сборы в путь заняли у меня три дня. Для человека, который собирается просветить целый народ, это, конечно, немного. Но Сэнсэй сказал, что если я буду собираться дольше, то могу не застать Россию, она, по слухам, постоянно меняет границы и зимой становится ещё больше.

Я разложил на циновке всё своё имущество. Получилось небогато, но достойно:

Два кимоно – одно парадное, с вышитыми журавлями, для первых уроков, и одно рабочее, штопаное, для медитаций в дороге.

Три пары дзори – сандалии из рисовой соломы. Я слышал, что в России много снега, но Сэнсэй говорил, что снег – это просто белый рис под ногами. Значит, дзори подойдут идеально.

Меч-катана, передававшийся в нашей школе от учителя к ученику. Лезвие помнило триста лет истории и, кажется, немного обижалось, что его тащат в страну, где, по слухам, дерутся больше кулаками, чем железом.

Двадцать рисовых шариков в дорогу, завёрнутых в листья лотоса. Я планировал растянуть их на месяц. (Спойлер: я растянул их на три дня, потому что морская болезнь имела свои планы на мой желудок).

Свиток с мудростями, который дал Сэнсэй. Я развернул его, надеясь найти практические советы. Там было написано: «Рисовый колосок гнётся, но не ломается. Снег идёт, но тает. Женщина смеётся, но плачет. Будь готов ко всему».

Я перечитал это три раза. Полезной информации было примерно столько, сколько чая в пустом чайнике. Но Сэнсэй мудрее меня, значит, так и надо.

Матушка моя, маленькая сухая женщина, которая всю жизнь боялась, что я поранюсь о собственную тень, пришла прощаться. Она держалась молодцом – не плакала, только зачем-то сунула мне в котомку вязаные носки.

– Мама, в Японии тепло, – сказал я.

– Это для России, – ответила она. – Я спросила у торговца, который там был. Он сказал, что у них холодно, как у тёщи в сердце после неудачного сватовства. Что такое «тёща», я не знаю, но звучит страшно.

Я взял носки. Они были ярко-оранжевыми. Мама связала их с такой любовью, что они светились в темноте.

– Там, где ты будешь жить, есть бабы? – спросила мама вдруг.

– Бабы? – переспросил я. Это слово я не знал.

– Торговец сказал, что в России всех женщин называют бабами. Но он сказал это с таким лицом… – мама задумалась. – В общем, если тебя назовут бабой – не обижайся. Может, это комплимент.

Я пообещал не обижаться. Внутренний самурай скрипел зубами, но я приказал ему молчать.

Настоящее испытание ждало меня на пристани. Там собрались все мои друзья, ученики младших групп и просто любопытные, которым нечем было заняться.

– Смотрите, Сэмпай едет в Россию! – кричали мальчишки. – Он будет учить русских бить друг друга!

– А они его не побьют? – спрашивали девушки.

– Самурая побьют? Да ни за что!

Я чувствовал себя героем. Я шёл по трапу, гордо подняв голову, и вдруг вспомнил, что забыл спросить у Сэнсэя главное: а что, собственно, я буду есть в этой России, если там нет риса?

Я обернулся. На холме, где стояло наше додзё, мелькнула серая фигура. Сэнсэй поднял руку в прощальном жесте. Или, может быть, он просто чесался. С такого расстояния не разобрать.

– Эй, японец! – заорал матрос с корабля. – Заходи давай, а то трап убираем! Чего застыл, как соляной столб?

– Соляной столб? – переспросил я. Это была какая-то новая метафора.

– Ну да, из Библии! – крикнул матрос. – Ты что, Библию не читал?

– Я читал «Бусидо»! – крикнул я в ответ.

– Ну и читай дальше! А нам пора!

Я зашёл на корабль. Берег уплывал назад, становясь всё меньше и меньше. Мой город, моя Япония, моя Фудзияма на горизонте – всё это таяло в утреннем тумане.

– Не грусти, парень, – сказал тот же матрос, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не перелетел через борт. – Россия – это тебе не Япония, но жить можно. Главное, запомни три слова: водка, баня, селёдка. С ними не пропадёшь!

Я достал блокнот и записал: «Водка, по-видимому, ритуальный напиток. Баня, наверное, место для медитаций. Селёдка, это точно священная рыба». Внутренний самурай одобрительно кивнул.

Корабль качнуло. Мои рисовые шарики жалобно пискнули в котомке.

– А это что за звуки? – удивился матрос.

– Это они боятся, – ответил я. – Они тоже впервые в Россию.

Матрос заржал так, что чайки с криком разлетелись в стороны.

– Чудной ты, японец! – сказал он, вытирая слёзы. – Чудной и смешной. Ты там, в России, смотри, не пропади. Там таких, как ты, любят. Там вообще чудаков любят. Потому что нормальным там жить невозможно.

Я записал и это: «Россия, это страна, где любят чудаков. Нормальным жить невозможно. По-видимому, я буду там очень популярен».

Внутренний самурай задумался. Ему начинало нравиться это приключение. Хотя при слове «селёдка» он всё же поморщился.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой Сэмпай знакомится с морем, морской болезнью и выясняет, что внутренний самурай тоже не всё может

Я никогда не думал, что море бывает таким большим. Когда смотришь на него с берега, кажется, что это просто очень широкая река. Но когда ты посреди этого бескрайнего пространства, а под тобой нет ничего, кроме воды, которая то поднимает тебя к небу, то роняет в бездну, тут любой самурай задумается о бренности бытия.

Я задумался о бренности бытия на второй день плавания. На первый день я просто лежал на палубе и пытался вспомнить, как выглядит суша. Бусидо учит терпеть боль. Но Бусидо ничего не говорит о том, что делать, когда твой внутренний мир пытается выйти наружу через все доступные отверстия».

– Эй, японец! – окликнул меня тот самый матрос, которого, как я узнал, звали дядей Митей. – Ты чего разлёгся? Вставай, щас кормить будут!

Я приоткрыл один глаз. Дядя Митя стоял надо мной, и его фигура качалась. Впрочем, качалось всё, включая небо и, кажется, саму вечность.

– Я не могу есть, – прошептал я. – Моё тело решило, что еда – это враг.

– Чего? – не понял дядя Митя.

Я попытался объяснить, но вместо слов изо рта вырвался странный звук, похожий на предсмертный крик чайки.

– А-а, морская болезнь! – догадался матрос. – Это бывает. Щас поправим.

Он ушёл и вернулся с кружкой, от которой пахло так, что даже внутренний самурай, обычно невозмутимый, забился в угол и начал молиться.

– Пей, – сказал дядя Митя.

– Что это?

– Рассол. Огуречный. Лучшее средство.

– Огуречный… рассол? – переспросил я. – Это жидкость, в которой плавали огурцы?

– Ну да. А ты что, огурцы не ешь?

– Ем. Но я не пью воду, в которой они жили. Это же… это же неприлично!

Дядя Митя посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на щенка, который пытается лаять на взрослую собаку.

– Слушай, японец. Ты сейчас или выпьешь эту кружку, или умрёшь тут, и мы засолим тебя вместо огурцов. Выбирай.

Внутренний самурай сказал: «Смерть лучше позора». Внутренний желудок сказал: «Позор лучше смерти». Пришлось выбирать.

Я выпил.

О, великие духи предков! О, мудрость Востока! О, Сэнсэй, который ничего не сказал мне о чудодейственной силе рассола! Через пять минут я сидел на палубе и чувствовал себя почти человеком. Через десять – смог даже улыбнуться.

– Видишь, – сказал дядя Митя, довольно ухмыляясь. – Русский рассол любого самурая на ноги поставит.

Я достал блокнот и записал: «Рассол огуречный – священный напиток русских. Обладает силой возвращать к жизни. Возможно, используется в ритуалах инициации».

– А ты всё пишешь, – заметил матрос. – Дневник ведёшь?

– Я записываю наблюдения. Мой учитель сказал, что знание – это свет.

– Ну-ну. А чего пишешь-то?

– Всё, что вижу. Чтобы потом, вернувшись в Японию, рассказать своим.

– А-а, понятно. Типа отчёт для начальства. Ну, пиши, пиши. Только не записывай, что я матом ругаюсь. А то подумают, что в России все так разговаривают.

– А разве не все?

Дядя Митя задумался.

– Ну, в общем-то, все. Но ты этого не записывай.

Я записал: «В России все разговаривают матом, но просят этого не записывать. По-видимому, это тайный язык, известный только посвящённым».

Остаток плавания прошёл спокойно. Я привык к качке, привык к запаху смолы и рыбы, привык к тому, что дядя Митя каждое утро хлопает меня по плечу с такой силой, что я складываюсь пополам. Я даже начал понимать отдельные русские слова.

– «Блин» – это не только еда, но и выражение эмоций, – записал я в дневнике. – «Ёлки-палки» – по-видимому, лесное приветствие. А «чёрт побери» означает, что кто-то проиграл битву с нечистой силой, но обещает вернуться и отомстить.

Дядя Митя, когда я прочитал ему эти наблюдения, долго смеялся, потом вытер слёзы и сказал:

– Чудной ты, японец. Прямо как дитя малое. Но хороший. Ты там, в России, не пропадай. Если что, вспоминай меня и мой рассол.

– Я буду вспоминать вас, дядя Митя, – сказал я. – Вы спасли мне жизнь.

– Да ладно, – смутился он. – Подумаешь, рассолом напоил. Не велика заслуга.

Я записал в дневнике: «Русские считают, что спасать жизни – не великая заслуга. По-видимому, они делают это постоянно. Народ героев».

На десятый день плавания вдали показался берег.

– Россия! – объявил дядя Митя, указывая вперёд. – Смотри, японец, любуйся!

Я смотрел. Берег был плоским и серым. Никаких гор. Никаких вулканов. Только равнина, уходящая в бесконечность.

– А где Фудзияма? – спросил я.

– Чего?

– Где ваша священная гора?

Дядя Митя посмотрел на меня как на умалишённого.

– Какая, к лешему, гора? У нас тут равнина. Степь. Леса. А горы – они в другом месте. Ты вообще куда плыл?

– В Россию, – ответил я.

– Ну вот она, Россия. Привыкай, тут гор нет. Тут простор. Это даже лучше.

– Лучше, чем горы?

– Конечно! В горах видно далеко, а в степи думается глубоко. Понял?

Я не понял, но записал. «Русские мыслят категориями простора. Горы заменяют им глубину мысли. Или наоборот».

Корабль медленно входил в гавань. На пристани толпились люди. Они махали руками, что-то кричали, смеялись. Я вглядывался в их лица, пытаясь угадать, кто из них станет моим первым учеником.

Вперёд вышел человек в мундире, с огромными усами и таким важным лицом, будто он лично командовал морем. Он посмотрел на наш корабль, потом на меня, потом снова на корабль.

– Это что ещё за чучело? – донеслось до меня.

Я не понял, что значит «чучело», но по тону догадался, что это не комплимент. Внутренний самурай напрягся. Я поправил кимоно, взял в руку котомку и приготовился ступить на русскую землю.

– Ну, здравствуй, Россия, – сказал я тихо. – Я – Сэмпай. Я пришёл научить тебя каратэ. Надеюсь, ты не слишком обидишься.

Дядя Митя хлопнул меня по спине в последний раз.

– Держись, японец! И помни, рассол – наше всё!

Я записал: «Рассол – наше всё». И шагнул на берег.

Прямо в руки городового Еропкина, который уже открывал рот, чтобы произнести свою историческую фразу.

Но об этом – в следующей главе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Сэмпай знакомится с городовым Еропкиным, русской бюрократией и узнаёт, что «япона мать» – это ещё не самое страшное

Человек в мундире смотрел на меня так, будто я был не посланцем восточной мудрости, а мешком с рисом, который свалился с неба прямо ему на голову.

– Ты, япона мать, откуда такой нарядный? – спросил он.

Я достал блокнот и быстро записал: «Япона мать – первое приветствие, которое я услышал на русской земле. По-видимому, это форма вежливого обращения к иностранцам, желающим поделиться своей культурой».

– Ты чего пишешь? – нахмурился человек в мундире.

– Я записываю важные наблюдения, – ответил я. – Я Сэмпай. Я прибыл из Японии, чтобы научить русских воинов искусству каратэ.

Человек в мундире открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Похоже, мои слова вызвали в его голове какое-то короткое замыкание.

– Кара… чего? – переспросил он.

– Каратэ. Это древнее искусство боя без оружия.

– Без оружия? – переспросил человек. – А зачем?

– Чтобы побеждать врага голыми руками.

– А если враг с ружьём?

– Тогда надо уклоняться, – объяснил я.

Человек посмотрел на свои руки, потом на мои, потом снова на свои.

– Слушай, японец, – сказал он наконец. – Ты, конечно, извини, но у нас тут не принято врагов голыми руками побеждать. У нас если враг, то мы его или в морду, или в участок. А чтоб уклоняться… это ж сколько времени надо!

– Времени не жалко, – сказал я. – Искусство требует терпения.

– Терпения? – Человек вдруг оживился. – А, это ты про наше, про русское? Терпение, это мы умеем. Мы тут вообще всё терпим. И царя терпим, и холода терпим, и друг друга терпим. Терпим-терпим, а потом раз – и бунт! Но это редко. Ты надолго к нам?

– Навсегда, – ответил я.

Человек замер. Потом медленно повернулся к зевакам, которые уже собрались вокруг нас плотным кольцом.

– Слышали? Он навсегда!

Толпа одобрительно загудела.

– А документы у тебя есть? – спросил человек, снова поворачиваясь ко мне.

Я протянул ему свиток Сэнсэя. Человек взял его, повертел, посмотрел на просвет, понюхал и вернул обратно.

– Ну, тут ни хрена не понятно, – признался он. – Закорючки какие-то. А где настоящие документы?

– Это и есть настоящие, – сказал я. – Там написано, что я посланник восточной мудрости и несу свет истинного боевого искусства.

– Свет, говоришь? – Человек задумался. – А лампы у тебя с собой нет? А то у нас в участке темновато.

– Какие лампы?

– Ну, которые свет несут. Ты же свет несёшь? Значит, должен быть с лампой. А то, как ты его несёшь, в мешке, что ли?

Я открыл рот, чтобы объяснить, что свет бывает разный и что мой свет – духовный, но человек в мундире уже потерял ко мне интерес.

– Ладно, пошли в участок, – сказал он. – Там разберёмся, какой ты свет несёшь и зачем. А ну, пошевеливайся, япона мать!

– Простите, – сказал я, догоняя его. – Вы не могли бы объяснить, что значит «япона мать»? Это ваше традиционное приветствие?

Человек остановился. Посмотрел на меня. Потом на толпу. Толпа замерла в ожидании.

– Э-э-э… ну да, – сказал он неуверенно. – Типа того. Приветствие. Вежливое. Очень вежливое. Мы так всех иностранцев встречаем.

Я достал блокнот и записал: «"Япона мать" – официальное приветствие в России. Используется при первой встрече с иностранцами. По-видимому, означает "добро пожаловать"».

– А ты всё пишешь, – заметил человек. – Писатель, что ли?

– Я веду дневник. Записываю наблюдения о вашей стране.

– А-а, ну пиши, пиши. Только про меня не пиши, что я грубый. Я не грубый, я справедливый. Еропкин моя фамилия. Городовой я. Понял?

– Понял, господин Городовой.

– Какой я тебе господин? – удивился Еропкин. – Я – ваше благородие. Но это долго. Зови просто: дядя Еропкин. У нас тут все так друг друга зовут. По-свойски.

– Дядя Еропкин, – повторил я. – Записал.

Участок оказался небольшим деревянным домом с вывеской. Внутри пахло чем-то кислым, как от рисового уксуса, только сильнее. На стене висел портрет человека с бакенбардами, который смотрел на меня очень подозрительно.

– Это царь? – спросил я.

– Он самый, – кивнул Еропкин. – Государь-император. Ты перед ним спину не гни, а то подумает, что ты ему кланяешься, и решит, что ты изменник.

– А разве кланяться императору – это измена?

– У нас кланяться – это измена. У нас надо спину держать ровно, но голову чуть наклонить, чтобы показать уважение, но не переборщить, а то решат, что ты подлиза. И смотреть прямо, но не слишком прямо, а то решат, что ты наглый. И не моргать, но и не пялиться, а то…

– Дядя Еропкин, – остановил я его. – У меня голова заболела.

– А, это у тебя от русского воздуха. Привыкнешь. Садись давай, будем протокол писать.

Я сел на табуретку, которая сразу же попыталась от меня убежать. Я поймал её и удержал силой самурайской воли.

– Значит, так, – начал Еропкин, макая перо в чернильницу. – Имя?

– Сэмпай.

– Это имя или фамилия?

– Это статус. Означает «старший ученик».

– Статус? – Еропкин почесал затылок. – А в паспорте у тебя что написано?

– У меня нет паспорта. У меня есть свиток.

– А, ну да, свиток. Ладно, запишем: Сэмпай… Сэм… Пай… А отчество?

– Что?

– Отчество. По батюшке как?

– По батюшке? – я задумался. – Моего отца звали Такэси.

– Такэсыч, значит, – обрадовался Еропкин. – Красиво звучит. Сэмпай Такэсыч. Прям как наш, русский. А фамилию какую возьмём?

– Фамилию?

– Ну да. Без фамилии нельзя. Так и запишем: Сэмпай Такэсыч Японцев. По месту происхождения. У нас тут многие так фамилии получали. Немцы – Немцовы, поляки – Поляковы, а ты – Японцев. Красиво!

Я хотел возразить, что в Японии фамилии даются по-другому, но Еропкин уже строчил в протоколе.

– Год рождения?

– Двадцать пять лет назад.

– Это в каком году?

– Я не знаю, какой сейчас год по вашему календарю.

– А по-вашему какой?

– 23-й год эпохи Мэйдзи.

Еропкин выронил перо.

– Чего?

– Эпоха Мэйдзи. Это наш император.

– А-а, понятно. – Еропкин поднял перо и что-то записал. – Ладно, буду считать, что ты 1865 года рождения. Подходит?

– Наверное, – сказал я, хотя понятия не имел.

– Цель приезда?

– Распространение каратэ.

– Чего?

– Искусства боя без оружия.

Еропкин замер на мгновение, потом наклонился ко мне и сказал шёпотом:

– Слушай, японец… то есть, Сэмпай Такэсыч. Ты это при людях не говори. А то решат, что ты бунтовщик, и сошлют в Сибирь. А там холодно, волки и вообще тоска зелёная. Говори лучше, что ты приехал… ну, например, торговать.

– Чем торговать?

– Чем хочешь. Рисом, например. У нас риса мало, зато гречки много. Будешь менять.

– А что такое гречка?

– Это… это наша национальная еда. Русские без гречки не могут. Как японцы без риса.

– Тогда, может, я буду учить русских готовить рис? – предложил я.

– Вот! – обрадовался Еропкин. – Это хорошая легенда. Повар ты, значит. Иностранец-повар. Приехал учить готовить. А сам тем временем… ну, чем хочешь, тем и занимайся. Главное, не говори про бои без оружия. У нас с оружием строго. Даже без оружия – строго. Вдруг ты без оружия, а потом бац – и революция!

– При чём тут революция? – не понял я.

– А кто ж его знает? – вздохнул Еропкин. – У нас всё может привести к революции. Даже блины. Особенно блины.

Я достал блокнот и записал: «В России всё может привести к революции. Даже блины. Особенно блины».

– Ты опять пишешь, – заметил Еропкин. – Прямо как наш летописец. Ладно, давай подпиши тут, и можешь идти.

Он протянул мне бумагу. Я посмотрел на закорючки.

– А где подписать?

– Ну, здесь. – Еропкин ткнул пальцем. – Только не крестиком, а по-настоящему. Ты же умеешь?

Я взял перо и вывел свой иероглиф. Получилось красиво, даже очень.

– Ого! – восхитился Еропкин. – Прямо как узор. Ты бы такие узоры на пряниках рисовал. Много б денег заработал.

Я записал в дневнике: «Русские считают иероглифы узорами для пряников. Возможно, это мой второй источник дохода».

– Иди, Сэмпай Такэсыч, – сказал Еропкин, протягивая мне бумагу. – Живи, пока тихо. Если что – приходи, помогу. А если не помогу, то хотя бы посоветую, куда бежать.

Я поклонился, как учил Сэнсэй.

– Ты чего это? – испугался Еропкин. – Кланяешься? А ну перестань! У нас тут не принято. А то решат, что ты японский шпион и подкапываешься под устои.

Я выпрямился.

– Так правильно?

– Правильно. Свободен.

Я вышел из участка. На улице меня ждала та же толпа зевак. Они смотрели на меня с любопытством и, кажется, с надеждой.

– Ну что, японец? – спросил какой-то мужик в картузе. – Выпустили?

– Выпустили, – ответил я.

– А что делать-то будешь? Где жить?

– Я не знаю, – честно признался я.

Толпа задумалась. Потом тот же мужик сказал:

– А пойдём к дяде Грише в трактир. У него чулан есть свободный. Там раньше коза жила, но она померла. Не от хорошей жизни, видать. Но тебе, может, и сойдёт.

Я записал в дневнике: «Русские предлагают жильё в чуланах, где раньше жили козы. По-видимому, это традиционное гостеприимство».

– А коза была хорошая? – спросил я на всякий случай.