Хроники Последней Эпохи: Красная пыль

В зеркале заднего вида – его глаза. Пока обычные. Но пыль на ресницах – красная, тонкая, как паутина.

Голос внутри толкает: «Иди глубже. Возьми всё под контроль». Другой жжёт: «Не торопись. Смотри».

Он заводит мотор. Пыль скрипит под колёсами. Останки в песке – только начало.

Шёпот в городе

Бар на окраине Дарвина – «Red Dust Tavern» – низкий потолок, лампы в красноватом абажуре, запах пива, сигарет и пота. Дым висит слоями, как пыль в пустыне. Александр заходит после смены – плечи тяжёлые, спина мокрая. Садится в угол, заказывает пиво и виски. Сегодня хочется заглушить то, что уже не шепчет – хрипит.

Бармен наливает молча. Рядом садится парень, лет тридцати, шахтёрская куртка в красной пыли. Глаза – склеры розовые, прожилки как трещины.

– Ты русский таксист? Слышал, вытащил Аминового. Молодец. А теперь смотри – все кашляют. Глаза краснеют. Вчера индус в столовой упал на колени. Стоял, ел – и вдруг замер. Увезли. Сказали – тепловой. Но он был в тени.

Александр делает глоток. Пиво тёплое, горькое.

– Сколько их?

Парень кашляет – сухо, трескуче. На ладони кровь.

– На шахте десять. В городе трое. Таксист твой конкурент – лёг в машину, не завёл. Нашли мёртвым, глаза открытые.

По телевизору новости – громче обычного. Корреспондент в маске:

«…ВОЗ объявила чрезвычайную ситуацию. Индия – тысячи. Европа: Италия, Греция, Испания – сотни в больницах. Азия – рост экспоненциальный. В Австралии первые случаи в Северной Территории…»

Бар затихает. Кашель отдаётся эхом.

Парень наклоняется ближе.

– Они шепчут. Из-под земли. «Бери больше. Не отдавай». А потом жар. И тишина.

Александр смотрит в упор.

– Шёпот не шепчет. Он давит. Пока не раздавит.

Парень кашляет снова. Кровь на ладони смешивается с пылью.

– У меня дочка в Кракове. Писала: «Папа, когда вернёшься?» Теперь письмо не отправлю.

Александр допивает пиво. Встаёт. Кладёт деньги.

– Посмотрим.

Выходит. Ночь душная. Пыль кружит под фонарями. Сирена скорой вдалеке.

Амина стоит у двери флигеля – держится за косяк, ноги подкашиваются. В ночной рубашке, босиком. Глаза красные, но огонь в них ещё не погас. Кашляет – кровь на пальцах.

– Он умер час назад, – говорит она хрипло. – Шептал: «Амина… отпусти». Улыбнулся. Как будто услышал то, что хотел. А я всё ещё держу. Его кольцо. Его голос внутри.

Она делает шаг вперёд.

– Я слышу теперь. Шёпот. «Отдай всё. Стань пустой». После Айгуль я поклялась: никогда не отпущу. Но теперь не знаю – держу я его или он меня.

Протягивает руку – ладонь открыта, кровь и пыль.

– Ты держишь сильнее всех. Но если бы мог отпустить – родителей, жену, всю тяжесть – ты бы смог?

Александр смотрит на ладонь. Не берёт.

– Нет. Если отпущу – исчезну.

Амина улыбается – криво, кроваво.

– Мы в одной клетке. У тебя решётки из стали, у меня – из воспоминаний. Шёпот их ломает.

Она кашляет. Кровь капает на землю.

– Если услышишь мой шёпот – не приходи спасать. Я сама решу – держать до конца или разжать пальцы.

Поворачивается. На пороге оборачивается.

– Спасибо, что вытащил его. Хоть ненадолго. Теперь знаю: иногда лучше отпустить живым, чем держать мёртвым.

Дверь закрывается. Тихо.

Александр стоит минуту. Садится в машину. Открывает банку молока. Пьёт. Сладкое с горечью виски отдаёт ржавчиной.

В зеркале – глаза пока обычные. Но пыль на ресницах – красная, тонкая. В зрачке мелькает искра. Или кажется.

Голос толкает: «Возьми их всех». Другой: «Смотри. Жди».

Он едет к офису шерифа – повестка пришла утром, короткая, без объяснений.

Бетонный бункер. Кондиционер гоняет пыль. Секретарша кашляет в платок – кровь яркая. Глаза красные.

– Чуйков? Кабинет 3.

Детектив – женщина лет сорока, форма мятая.

– Садись, русский.

Папка на столе. Фото – тела в песке, глаза открытые, красные.

– Нашли ещё двоих. Замерли. Рабочие говорят – шёпот из-под земли. Ты знаешь больше. Вытаскивал Аминового. Теперь он в больнице. Кашляет кровью.

Александр молчит.

– Европа горит. Азия тонет. У нас двенадцать случаев. Таксист умер в машине. Бармен кашляет кровью. У нас в офисе трое уже.

Она смотрит пристально.

– Ты из Туркмении. Там страх. Исчезновения. Ты бежал от этого?

Александр вертит пачку сигарет.

– Бежал от системы. От того, что жрёт людей молча. Родителей перемололи. Репрессии. Пропали.

Она кивает.

– Здесь то же. Только быстрее. Нет диктатора – зато пыль. Врачи говорят – патоген. Может, из земли. Может, конец в красном цвете.

Открывает окно. Пыль врывается – густая, как дым.

– Помоги. Ты сильный. Видел такое.

Александр встаёт.

– Я не знаю, как остановить. Знаю, как смотреть, пока не сожрёт.

Выходит. В коридоре секретарша кашляет – кровь на платке.

На улице Дарвин изменился. Люди медленнее. Маски. Кашель везде.

Он едет к магазину Ольги. Она стоит у двери, обхватывает себя руками.

– Иван в больнице. Глаза красные. Шепчет: «Из-под земли зовут». Улыбается. Как будто рад.

Александр молчит. Пыль оседает на ботинках – как снег, только красный.

– Оно пришло, – шепчет она. – И мы все в нём.

Он кивает. Ночь опускается быстро. Шёпот из-под земли теперь слышат все. Громче. Ближе. Уже не зов – приказ.

Шёпот в пустыне

Ночь в Дарвине липкая, как пот на спине. Александр сидел в машине у обочины, курил третью за час. Банка сгущёнки открыта, но есть не хотелось. Сладкое отдаёт металлом и ржавчиной.

По радио – усталый голос: «…ВОЗ подтверждает пандемию. Европа на карантине. Азия – больницы переполнены. В Австралии режим ЧП в Северной Территории. Дарвин: 47 случаев, 9 смертей…»

Он выключил. Тишина давила сильнее.

Звонок от Амины. Голос дрожит: – Приезжай. Быстро. Ему хуже. И не только ему.

Дом – флигель за магазином Ольги. Дверь нараспашку. Внутри пахло потом, пылью, прокисшим молоком. Муж Амины лежал на койке – глаза закрыты, веки подрагивают, склера красная. Дышит рвано, кашляет сухо – как песок по стеклу.

Амина сидела рядом, держала руку, пальцы белые от напряжения. Её глаза уже с красной каймой.

– Ночью просыпался. Шептал: «Из-под земли… оно лезет». Слышит голоса под полом. Будто зовут. Потом – тишина. Только жар.

Александр подошёл ближе.

– Врач был?

– Приходил. Обезвоживание. Антибиотики. Но это не то. Он не ест. Улыбается иногда. Как будто слышит что-то хорошее.

Амина повернулась. В глазах – злость.

– Я тоже слышу. С утра. «Отпусти его». А я не могу. После Айгуль поклялась: никогда не отпущу. Но теперь не знаю – держу я его или он меня.

Она положила ладонь ему на грудь.

– Ты держишь всё в кулаке. А если разжать?

Александр молчал. Голос внутри шипел: «Не отвечай».

– Нет, – сказал он наконец. – Если отпущу – ничего не останется.

Амина убрала руку. Улыбнулась горько.

– Мы в одной клетке.

Александр вышел. Ехал в пустыню. Пять часов одиночества. Дорога – красная полоса.

Шахта выглядела иначе. Заборы провисли, прожекторы тусклые, рабочие в масках ходят как тени. Охранник кашлял, глаза красные.

– Карантин.

Александр предложил сигарету.

– Я за Аминовым и Иваном Ольги. Посмотреть.

Охранник прикурил дрожащей рукой.

– Все лежат. В бытовках двадцать человек. Стоят на коленях, шепчут. Боимся трогать.

Александр прошёл. У бытовки – группа «замёрзших»: пятеро на коленях, глаза красные, смотрят в землю. Губы шевелятся. Пыль покрывает их как саван.

Один поднял голову – молодой туркмен.

– Оно зовёт. Из-под земли. «Бери. Не отдавай». А потом жар. И тишина.

Александр шёл дальше. В карьере – яма. Трое лежат лицом вниз, руки вытянуты, будто пытались схватить что-то под землёй. Глаза красные, песок в них как слёзы.

Рабочий в маске подошёл.

– Нашли утром. Шептали. Потом легли. Замерли.

Александр смотрел в яму. Пыль кружила спиралью.

Он вернулся к машине. Солнце садилось – красное, как глаза больных.

По дороге назад – сирены. В зеркале – его глаза. Пока обычные. Но пыль на ресницах густеет.

Он заехал к Ольге. Магазин закрыт. Дверь приоткрыта. Ольга сидела за прилавком, кашляла в платок – кровь яркая.

– Иван умер, – сказала она пусто. – Утром. Шептал: «Оно пришло». Замолчал. Навсегда.

Александр поставил банку молока на прилавок.

– Держись.

Она подняла взгляд.

– Ты тоже услышишь. Скоро.

Он вышел. Ночь падала быстро. Пыль густая, как дым. Шёпот теперь не шёпот – хрип. Ближе. Громче. Везде.