Коррида с предателем

Пить Тихонов не хотел, однако понимал, что отказаться от угощения – вызвать подозрения. Он и так заставил Плигина снять пиджак и галстук, оставить их в гостиничном номере. Уж слишком официально майор выглядел.

– Мы пишем статью для нашей «Вечёрки», – начал бойко Егор. Он предупредил Сергея, что «Вечерний Львов» выходит на украинском языке и если старик вдруг заговорит по-украински, то Тихонову лучше помалкивать и кивать. – О наших уважаемых горожанах, работающих в сфере питания. Мне рассказали об Иванне Мочер, всю жизнь проработавшей в одном ресторане. Мы узнали, что вы с ней были женаты…

– Нет, так и не записались, – не стал скрывать Николай Васильевич, имея в виду регистрацию в загсе. – Погодите-ка. – Он сперва разлил водку по рюмкам, а затем встал и снял со шкафа бархатный синий фотоальбом. – Вот тут и ее фотографии, и мои. – Он положил альбом на колени Тихонову. – Давайте за встречу!

Они выпили, и Плигин продолжил расспрашивать бывшего повара про жизнь, потихоньку подбираясь к интересующему их моменту. Сергей тем временем листал альбом, периодически вклиниваясь в разговор и уточняя, кто изображен на той или иной фотографии.

Он увидел фотографию женщины и юноши. Черно-белую и пожелтевшую так, словно ее табаком окуривали.

– Николай Васильевич, а это кто? Сын?

– Не, – отмахнулся слегка захмелевший старик. – У меня нет детей. Это племянник Иванки.

– А нам сказали, что у Иванны Петровны в городе никого нет. Никаких родственников, мы бы хотели племянника тоже порасспрашивать. Вы не знаете, где он? Как его зовут? – с наивной заинтересованностью спросил Плигин.

– Толик, если я не ошибаюсь. А больше я про него ничего не знаю. – Николай Васильевич неожиданно замкнулся.

Контрразведчики отступились от этой темы, но Тихонов подал знак Егору, что именно племянник ему интересен. Когда бутылка водки заметно опустела, Сергей вздохнул и сказал:

– Как жаль, что вы не знаете, где этот племянник Иванны Петровны! Так хотелось бы расспросить его об их семье. Значит, у нее была сестра или брат.

– Он не родной племянник. Да и вообще, – Федоренко понизил голос, – это не для статьи, вы не записывайте, юноша. – Николай Васильевич положил морщинистую руку в бежевых пигментных пятнах на блокнот Плигина.

Тихонов скрыл улыбку, когда его коллегу назвали юношей и навострил уши. А старик нехотя пояснил:

– С немцами этот парень ушел. Никогда он мне не нравился. Путался с фашистами почти целый год до их ухода. Я говорил Иванке, чтобы она ему запретила. Только он уже взрослый парень был и не слушал никого.

– А где же он с немцами познакомился? Они что, так охотно общались с местными? Как вы вообще выдержали их?! – Егор продолжал успешно строить наивно-любопытствующего журналиста.

– Да уж, те годы вспоминать не хочется. Я чувствовал себя крепостным крестьянином у них на услужении. Боялся, да, сильно боялся. Трус я, товарищи, в партизаны не пошел, да и понятия не имел, где они есть. Знал только, как приготовить котлеты по-киевски, ростбиф, заливное, украинский борщ… Всю жизнь с кастрюльками и половниками. Это я с виду такой здоровый, крепкий, а так никогда хорошим здоровьем не отличался, ревматизм меня мучил.

– А что же племянник? Он учился или работал?

– Школу оканчивал. В ресторан ходили всякие эсэсовцы, чины их высшие, я в них так и не научился разбираться. Так вот один из них, как бишь его звали? – Он поскреб щетину на впалых щеках. Кожа под глазами у него провисла, как у старого бульдога. – Ланге. Как-то так, я почему запомнил – лангет напоминает. Он мальчишку приметил, когда тот к тетке зашел… Одно помню, Ланге даже высшие чины опасались. Как-то началась пьяная драка в зале, а едва он подошел, они хоть и пьяные были, тут же прыснули в разные стороны, как кипятком ошпаренные.

– Трудно вам пришлось, – покачал головой Тихонов. – А что же немец этот от мальчишки хотел?

– Мы думали да гадали. Даже мерзости всякие на ум лезли. – Николай Васильевич прищурил рыжеватые глаза. – Но Ланге этот с мальчишкой все с учебниками возились, химией они вроде занимались. Толян помешался на науке. А когда наши Львов бомбить стали, парень исчез. Мы с Иванкой его искали везде, думали, убило случайным осколком. А потом люди добрые сказали, что видели, как Анатолий в машину к немцу садился. Больше мы о нем ничего не слышали. Иванка убивалась сильно, ей ведь перед его матерью ответ держать надо было, что племянника не уберегла. Вы же понимаете. А разве ж удержишь такого своенравного?.. Что же вы не пьете не едите?

– А в каком году вы стали шеф-поваром? – Плигин снова нацелился ручкой в блокнот. – Мне для статьи фактура нужна. Конечно, это и в отделе кадров узнать можно, но хочется ведь с первоисточником пообщаться. У вас стаж ведь, наверное, полвека.

– Да больше! – махнул рукой старик, подливая гостям.

Еще полчаса два «журналиста» расспрашивали его о жизни и работе. Затем, прощаясь, Тихонов попросил разрешения взять несколько фотографий «с возвратом». Захватил и ту самую, с юным Кондратюком.

Сергею хотелось бы порасспрашивать Николая Васильевича пристрастно, внимательно, но он считал, что старик только испугается, разволнуется, перезабудет и то, о чем худо-бедно помнил. «Нет, он все сказал про Ланге, как любопытный факт, и то под хмельком», – размышлял Тихонов, когда они с Плигиным удалялись от дома Федоренко.

– К Глазовой сегодня пойдем? – спросил Егор, остановившись и закурив.

– Егор Дмитрич, а под какой легендой мы к ней подойдем? Женщина пожилая. Разволнуется, если узнает, что мы из Комитета. Тогда ничего и не вспомнит, да и побоится откровенничать. Давай не пороть горячку. Завтра с ней встретимся, а пока подумаем, как лучше к ней подкатить.

– Если вы хотите ее расспросить о соседях, то можно выдать вас за родственника этого Анатолия, ну, скажем, за брата. Сейчас многие ищут родственников. Даже передача по телевизору такая… – Егор пощелкал пальцами, припоминая.

– «От всей души», – подсказал Тихонов. – Леонтьева ведет.

– А, точно!

– А что если нам представиться снова журналистами, но не из газеты, а из телепередачи, разыскивающими Иванку и Анатолия этого? Якобы родственники из Краснодара их ищут. Что смеешься? – невольно перешел на ты Сергей.

– Да так, пожилые люди – народ бдительный. Бить нас будут, если заподозрят, что мы не из какой не из передачи!

– Ладно тебе! Сегодня ловко управились. Хорошо сработались. Егор Дмитрич, а какими сувенирами славен ваш город? Надо домашним что-нибудь привезти.

– Гасову лямпу купите. – Егор снова засмеялся. – Керосиновую лампу. Тут их везде продают, их ведь во Львове изобрели. Или глиняную посуду купите. Около «Интуриста» полно магазинчиков. Я заеду в гостиницу забрать пиджак и могу с вами пройти, показать.

– Сам справлюсь. До завтра возьмем тайм-аут. А утром в то же время в вестибюле. Отправимся к Глазовой.

Сергей не слишком надеялся на информативность завтрашней встречи. Он и так сегодня узнал много любопытного, такого, что любому другому показалось бы ничего не значащим, пустяком. Ведь Кондратюк не скрывал, что ушел с немцами добровольно. Однако Кракен не упоминал, что целый год до бегства тесно общался с немецким офицером, которого боялись другие офицеры. «Эсэсовец? СД? Гестапо? – прикидывал Тихонов. – Это уже очень любопытно».

Он все-таки купил в магазинчике около «Интуриста» гасову лямпу, сделанную под старину. Подумал, что на даче летом по-любому пригодится, когда свет отключат – в Подмосковье это бывает, особенно во время грозы.

Вечер надо Львовом разлился розовым светом, и лампа, стоящая на письменном столе у окна, отбрасывала тень на бежевый ковер на полу. Тихонов растянулся на кровати. Нынешнее дело не отпускало его ни на минуту. Все время в голове прокручивались варианты, на чем бы они могли подловить Крылова.

«Но как, черт побери, он мог завербовать такого человека, как Кондратюк? – думал он, глядя на потолок с лепниной по углам и вокруг круглой лампы-плафона. – Конечно, и не таких пройдох удавалось вербовать, и они добросовестно работали. Но связь Кондратюка с нацистами… Это упущение. Я только чуть копнул, и уже дурно пахнет. А Крылов что же? Поверил Кракену на слово? От неопытности? Он был тогда действительно молод. Однако позже, когда отправился во вторую командировку в Штаты, в резидентуру, вообще нулевая результативность. Никакой вербовочной деятельности. Все замерло».

Трофимов сказал как-то Сергею, когда они с ним, одуревшие от пыли и безрезультатной работы, сидели в картотеке уже второй месяц в поисках крота, оказавшегося старшим оперуполномоченным московского управления КГБ Воробьёвым: «Ты методичный, как осенний дождь. От такого непременно протечет даже самая крепкая крыша…»

Воробьёв им дорого дался. Конечно, помогла информация от разведки, но и упорство Трофимова и Тихонова сыграло роль. Сперва им сказали только, что есть крот в их рядах и назвали имя – Стас, под которым Воробьёва знали американцы. Затем появились дополнительные сведения – шпион ездил в командировку в Ирландию. Тогда-то Сергей и Николай засели в картотеке, перелопачивая горы карточек всех сотрудников, кто сопровождал советские делегации в Ирландию.

Это невероятное количество сотрудников КГБ, плюс те, кого эти сотрудники сопровождали в Ирландию. А в карточках лишь фамилии, не дававшие ничего для расследования. К тому же Стас – это наверняка ненастоящее имя.

Проверяли, главным образом, того, кто из посетивших Ирландию мог взаимодействовать с американцами в Москве. Возможно, служит в Главке, а может, и в Московском управлении, так как московских коллег привлекали для ведения наружного наблюдения за американскими разведчиками, действовавшими под дипломатическим прикрытием.

Круг подозреваемых постепенно сужался. Но все равно не хватало информации, чтобы выйти на финишную прямую. Двум оперативникам, Тихонову и Трофимову, не позволили начать проверку с сотрудников 1-го американского отдела ПГУ, хотя, по идее, именно с них и следовало бы начинать тщательные проверки с негласным досмотром рабочих мест и сейфов. Не разрешили из-за слишком высокого авторитета сотрудников этого отдела.

Вдруг в заграничной прессе стали одна за другой выходить статьи о том, что КГБ использует «шпионский порошок» для слежки за американскими дипломатами. Имелся в виду аэрозоль – им помечали посольские машины, и не только. Этот аэрозоль прилипал к рукам тех, кто брался за дверные ручки автомобилей. Переодетые, замаскированные шпионы могли обвести наружку вокруг пальца, если бы не порошок, который, пристав к их рукам, выдавал их с головой в любом обличье.

Американцы недоумевали, почему им не удается с помощью маскарада: париков, очков, даже смены расы (превращения в чернокожих и наоборот) – улизнуть от бдительного ока контрразведчиков. И тут подарочек от Стаса – он не только сообщил о существовании аэрозоля, но и передал образец церэушникам. Западные журналисты с подачи спецслужб активно раздували версию, что этот «порошок» к тому же может вызывать рак у тех, на ком его используют, и это бесчеловечно. (Через некоторое время вышло опровержение насчет канцерогенных свойств «порошка».)

В США не смогли удержать горячую новость в тайне. Слишком велик соблазн щелкнуть по носу КГБ и обезопасить своих сотрудников в Союзе. И это несмотря на то, что, передавая аэрозоль, Стас настоятельно просил Майкла Селлерса, разведчика, а по совместительству 2-го секретаря посольства США, не скомпрометировать его, ведь доступ к аэрозолю имело не так много сотрудников.

Американцы посчитали, что им важнее свои кадровые разведчики – их безопасная работа в Москве. Или же рассчитывали, что Стас выкрутится и просто набивает цену. А он и в самом деле требовал с них деньги. С 1984 года, сотрудничая с ними два года, предатель получил около семидесяти тысяч рублей. При зарплате в триста рублей его можно было считать почти миллионером.

Статьи в газетах дали то недостающее звено, получив которое Тихонов с напарником безошибочно вышли на старшего оперуполномоченного УКГБ по Москве и Московской области Сергея Воробьёва. Обнаружили в его сейфе остатки аэрозоля и взяли предателя под наблюдение.

После того, как о «шпионском порошке» стало известно всему миру, Воробьёв лег на дно. Он не выходил на связь с американцами, не брал телефон, когда звонили церэушники. Предатель дал американцам номер телефона, стоящего не в его, а в соседнем кабинете.

Но жажда денег толкнула его выползти из тени. Как только он вышел на связь с Селлерсом на улице, неподалеку от здания КГБ на Лубянке, его и взяли. Не стали проводить арест в кабинете, поскольку с ним в кабинете сидел другой оперативник и контрразведчики не исключали, что он в деле. Позднее эта версия не подтвердилась.

С помощью Воробьёва удалось взять с поличным и самого Селлерса, выманив его на встречу с их агентом Капюшоном (Cowl) – такой псевдоним американцы присвоили Стасу. Селлерса объявили персоной нон грата.

Из допросов выяснилось, что Воробьёв настаивал на личных встречах с американцами, не признавая тайниковую связь. А свою шпионскую деятельность начал с того, что бросил письмо с предложением работать на ЦРУ в машину Джона Фини, второго секретаря политического отдела американского посольства. Церэушники практиковали «день открытых окон». Где бы они ни оставляли свои дипломатические машины, стекла на задних дверцах чуть опускали, чтобы инициативники могли бросить письмецо.

Одним из таких инициативников и стал Воробьёв. За пьянку на конспиративных квартирах его сняли с должности заместителя начальника отделения, понизили до старшего опера и, как следствие, урезали зарплату. Он обозлился, хотя впору было самому себе по затылку настучать.

Воробьёв вместо самобичевания похитил информационный бюллетень ВГУ КГБ, содержащий сведения о приемах наружного наблюдения за американцами и то, что контрразведчики давно раскусили все маскарадные ухищрения церэушников. В письме назвался Стасом и сотрудником ВГУ КГБ СССР. Повышал ставки. Тем более кое-что о работе ВГУ он и в самом деле знал.

Настоящую фамилию Воробьёва церэушники узнали только после оглашения приговора суда – высшая мера наказания.

Два года назад дело Капюшона казалось Тихонову чем-то запредельным по исполнению. Как среди тысяч сотрудников выявить крота? Невероятная задача, с которой они все же справились.

Сейчас задачка перед Тихоновым и Трофимовым стоит потруднее и парадоксальнее. Вот он – подозреваемый, а попробуй-ка докажи, найди подход. С учетом того, что он генерал, кавалер орденов, заслуженный разведчик и контрразведчик. «Стой там, иди сюда», – примерно так приказали контрразведчикам. Или как любят говорить на флоте: круглое носить, квадратное катать. Причем при любом исходе эти же двое – Тихонов и Трофимов – будут крайними. Понимание такой перспективы не добавляло оптимизма.

* * *

В помещение ЖЭКа Мария Ильинична пришла с двенадцатилетней внучкой. Чтобы не пугать пожилую женщину телефонными звонками и визитом в квартиру двух мужчин, предприимчивый Плигин попросил техника-смотрителя сходить за Глазовой лично и объяснить, что люди из Москвы – с телевизионной передачи, хотят поговорить с ней о соседке Иванне Мочер.

Несмотря на все эти предупредительные меры, Мария Ильинична разволновалась, раскраснелась, но, к радости оперативников, почти сразу вспомнила не только Иванку, но и ее племянника – долговязого Тольку.

– Да он с немчурой путался, – сразу сдала его старушка, поправляя прозрачный сиреневый газовый платочек на голове. Росту она была гренадерского и, если бы не горбилась, опираясь на трость, то, наверное, выпрямившись, превзошла бы ростом и Тихонова. – Мутный парнишка. Чего про него рассказывать? Иванка все боялась, что из-за этого дурака у нее неприятности будут.

– Ильинична, ты выражения-то выбирай! – урезонила ее техник-смотритель, присутствовавшая при разговоре. Женщина полная, с усталым лицом. – Люди-то с телевидения…

– Ничего-ничего, – остановил ее Плигин.

– Этого юношу искала мать, – взял инициативу в свои руки Сергей. – Теперь он уж взрослый человек и его матери нет в живых. Но родственники хотели бы знать о нем хоть что-то. Вы говорите, он общался с немцами…

– Тот немец жил в доме, где и моя подруга. Звали его как-то странно. – Мария Ильинична задумчиво с хрустом подвигала во рту вставной челюстью. – Что-то вроде банта или погона.

– Бант? – переспросил Тихонов и, прикинув, какие у немцев бывают имена, сообразил: – Может, Аксель?

– Нет, как-то иначе. Но очень похоже. Мальчишка все бегал к нему в гости. А в ту ночь… Так сильно бомбили, наши войска прорывались в город. Я вышла из подвала, чтобы сбегать домой и забрать кое-какие вещи. И видела, как Толик садился в машину с этим Анкэлем.

– Как вы сказали? Анкэль?

– Не помню. Может… – смутилась Мария Ильинична. Она произнесла и тут же забыла.

Кроме истории с этим ночным отъездом, Глазова ничего вразумительного рассказать не смогла. Тихонов еще немного поговорил с ней об Иванке. Потом, спохватившись, уточнил:

– Марья Ильинична, а вы не помните, какая у немца форма была?

– Серо-зеленая. Простенькая такая, невзрачная. Да такая же как у всех этих чертей, – с укором сказала Глазова и вспомнила: – У него фуражка белым кантиком по краю отделана.

Плигин не знал подоплеки дела, которое ведет Тихонов, но, когда они вышли на улицу и остановились в тени огромной старой липы, Егор заметил:

– Общевойсковая форма. Пехота. Ваш мальчишка чем-то привлек армейского офицера, если этот тип Анкэль Ланге за ним на машине приехал… Только этому мальчишке сейчас около шестидесяти? – Он, очевидно, хотел узнать больше.

Однако Сергей, закурив, сказал о другом:

– Егор Дмитрич, я бы хотел сегодня же улететь в Москву. – А про себя подумал, что Анкэль не простой офицер пехоты, а, скорее всего, военный разведчик, если судить по его поведению.

Через несколько часов, ближе к вечеру, самолет вылетел из Львовского аэропорта. Тихонов глядел через иллюминатор на зеленый город, расположенный в низине, с Цитаделью на взгорье, в которой во время войны немцы устроили еще один концентрационный лагерь – для военнопленных. На стенах камер после войны было найдено множество нацарапанных надписей: «Здесь умирали с голоду русские пленные тысячами 22.1.1944».

Освобождение города и лагерей, этого и Яновского, произошло летом 1944 года, ровно через полгода после того, как отчаявшиеся люди сделали эту надпись…

Сидя в кресле самолета, прикрыв глаза, Тихонов держал в руках дурацкую гясову лямпу, считая ее глупой покупкой, испытывая неловкость и ругая Плигина. Тот, наверное, разыграл майора из Москвы.

1944 год

Мины уже падали в центре Львова. С сочными шлепками в пропитанную дождями землю, гулко в старинную мостовую, срывали железо с крыш домов. Горожане прятались по подвалам развалин, бывших когда-то четырехэтажками. Расщепленные осколками липы робко отцветали. Лето 1944 года перевалило через половину. На улицах Львова пахло мокрыми от дождя липами, землей, гарью и переменами…

Город, сильно укрепленный за три года немцами, замер в ожидании. Но мощные ливни, как на беду, настолько развезли подъезды к городу, что это существенно затруднило подход советских танков. Тем не менее до полного освобождения Львова оставалась неделя. И все ждали…

Жители, не успевшие уйти в начале войны из города, ждали возвращения советской власти, а те, кто остался намеренно и неплохо жили при немцах, получая карточки на питание, учрежденные захватчиками, ждали, что наступление русских вот-вот захлебнется.

А в Яновском концентрационном лагере уже никто и ничего не ждал. Там, поставив в круг сорок музыкантов-заключенных, фашисты заставили их играть и… умирать под музыку. По одному их загоняли в центр круга и, велев раздеться, расстреливали на глазах товарищей. К небу возносились надрывные, трепещущие голоса скрипок, сплетаясь с вскриками музыкантов, падавших на землю от пистолетных выстрелов.

Музыка сопровождала пытки и казни на протяжении всех трех лет существования лагеря. Здесь не было крематория и камер смерти – лагерь считался трудовым, но трудились там только фашисты над изобретением новых, все более изощренных пыток и казней. Неподалеку от лагеря проводились массовые расстрелы. Почва пропиталась кровью больше чем на метр.

Горожане знали об этом страшном месте и опасались даже ходить мимо. Толя Кондратюк тоже слышал и о расстрелах, и о зверствах фашистов на Украине. Но он считал, что война войной, а образованные люди нужны при любых режимах. Анатолий усиленно штудировал учебники, зубрил немецкий все три года оккупации. Он был довольно смышленым парнем.

Жил у тетки, своей дальней родственницы. Гостил у нее, когда началась война. Пришлось остаться на Украине. Его отрезало от дома и родителей. Он не получал от них никаких вестей и подозревал, что никого в живых не осталось. Тетка Иванка не позволяла писать писем. И он смирился, оставшись один. Рассчитывать мог лишь на себя и на тетку.

Иванна работала официанткой в ресторане, куда пускали только немцев и их гостей. В ресторанах Львова в то время, когда загибались от голода люди в блокадном Ленинграде, звякали посуда из хорошего фарфора и хрустальные бокалы, звучали смех и пьяные немецкие песни нацистов, играла музыка, отдаваясь, как эхом, в Яновском лагере смерти, где под те же мелодии отчаявшиеся, измученные до предела люди сами лезли в петлю – комендант распорядился поставить виселицу для такого рода добровольцев…

Однажды, еще в прошлом, 1943 году, Толя уговорил тетку взять его в ресторан. Хоть одним глазком взглянуть, как веселятся немецкие офицеры. Она провела его через служебный вход на кухню под недовольным взглядом повара Миколы Васильевича. Высокий, слишком тощий для своей профессии, он нависал над плитой вопросительным знаком. Анатолий много раз видел его выходящим утром из комнаты тетки и потому грозный взгляд Миколы проигнорировал.

Анатолий спрятался за тяжелой красной бархатной портьерой, отгораживающей обеденный зал от служебного коридора, по которому сновали официанты. Аромат еды возмутительно щекотал нос. Все-таки досыта Толик не ел, а растущий молодой организм требовал свое. В животе бурчало.

Играла музыка. На маленькой полукруглой сцене, чуть приподнятой над основным залом, стоял рояль, и сутулый очкарик, низко склонившись над клавишами, играл немецкие популярные песенки так сосредоточенно и напряженно, что у него стекал пот по вискам. Он хорошо знал о судьбе своих собратьев-музыкантов – они слышали не аплодисменты, а стоны и вопли, сопровождающие пытки. Поэтому очкарик старался врасти пальцами и всей своей сутулой фигурой в рояль, быть незаметным, насколько это возможно.

По ночам в городе отключали свет, а тут сияли люстры, белели скатерти… За столиками сидели офицеры и некоторые местные из городской управы. Немцы во Львове опирались на меньшинство – украинцев, считая их дружеским для себя народом. В пику полякам, которых в городе жило подавляющее большинство. С евреями они разобрались сразу же, организовав лагерь.

В ресторане было много гестаповцев. Они сменили эсэсовскую айнзатцгруппу «С», которая провела чистки в городе, выявляя коммунистов и сотрудников НКВД. Они работали старательно и около шести тысяч уничтожили. В ресторане сидел и Питулей – начальник вспомогательной полиции. Тут присутствовали и союзники немцев – итальянцы и венгры.

Толик разглядывал чужое пиршество с любопытством, когда вдруг на плечо ему легла чья-то крепкая рука. Он аж присел от испуга. Перед ним стоял молодой, гладко выбритый офицер с погонами майора. Ему шла серо-зеленая форма – под цвет глаз.

– Ты чей, мальчик? – на корявом русском спросил офицер, скривив тонкие губы в подобие улыбки. – Ты партизан? – Он засмеялся.

– Я племянник официантки, – по-немецки бойко ответил Анатолий.

Офицер удивленно приподнял бровь, наморщив загорелый лоб:

– Ты говоришь по-немецки? А может, у тебя еще какие-то таланты есть?

– Много, – самоуверенно сказал Толя. – Я занимаюсь химией. И если бы у меня была своя лаборатория, я бы стал большим ученым.

– Ты, однако, наглый тип! – восхитился офицер. – Сколько тебе лет?

– Семнадцать скоро будет.

– Выглядишь старше и по-немецки говоришь хорошо. – Он взглянул на мальчишку оценивающе. – И где бы ты хотел учиться?

– В Германии лучше всего, – ответил так, как от него ждали, и так, как в самом деле чувствовал Анатолий. – Там всегда преподавание естественных наук было на высоте.

– Ты все-таки наглый! А если бы тебе представилась возможность поехать в Германию и там учиться?

– Я бы обрадовался. У меня нет никого, меня здесь ничего не держит, – дернул плечом Толя. – Тетка – дальняя родственница. А родители погибли, – соврал он, не зная это наверняка, но заметив заинтересованность офицера.

– Анкэль Ланге, – представился немец, подавая руку.