Игра в бутылочку

Kammi Ostrovskaya

Игра в бутылочку

Зимний вечер был не самым приятным. Я сидела в своей комнате на широком подоконнике и смотрела, как капли дождя стекают по стеклу. Они соревновались друг с другом в скорости, разбивались о подоконник, оставляя мокрые следы. За окном было серо и зябко, фонари уже горели тусклым оранжевым светом, хотя до вечера было ещё далеко.

Сегодня был последний день в колледже перед каникулами. Скоро Новый год, а осенняя погода всё никак не уходит… как и тоска. Осень затянулась. Затянулся сентябрь. Он длился уже третий месяц, поселившись внутри меня холодным комом.

Я взяла телефон и посмотрела на экран блокировки. Было несколько писем с почты – просто спам. Я провела пальцем, чтобы увидеть все уведомления, и заметила сообщение от Алисы, моей лучшей подруги.

«Ты должна прийти на эту вечеринку! Завтра с утра я приду к тебе, вместе соберемся, будет весело!»

Никуда не хотелось идти. Особенно на вечеринку, где постоянно шумно, душно и пахнет потом и алкоголем. «Потом отвечу», – подумала я, отложила телефон в сторонку и вновь уставилась в окно, наблюдая за тем, как дождь рисует на стекле причудливые узоры.

Стук в комнату вырвал меня из оцепенения. Я спустила ноги с подоконника и поправила непослушный пучок волос. В комнату вошла мама.

– Девочка моя, ты опять не кушала? – Её ласковый голос немного подрагивал. Она переживала. Конечно, переживала.

– Я не хочу, мам. Правда.

Мама прикрыла дверь, чтобы папа не услышал наш разговор, и, обойдя кровать, на которой валялась куча одежды, книги и пара тетрадей (нет времени всё убирать, потом уберу), подошла ко мне. Она села рядом на подоконник, и её рука ласково легла на мою. От неё пахло домашним теплом и ванилью – запах, который я любила с детства.

– Знаешь, дочка, ты знаешь, что папа – не моя первая любовь.

Я посмотрела на маму затуманенным взглядом. Да, знаю. Она давно это говорила, но никогда не вдавалась в подробности. Не дождавшись моего ответа, она продолжила, глядя куда-то в пол, сквозь него, в прошлое. И начала свою историю, которую я слышала впервые.

– Садись поближе, родная… Дай я поправлю тебе волосы. – Её пальцы мягко коснулись моей макушки, расправляя выбившиеся пряди. – Знаешь, в твоём возрасте кажется, что сердце – это гранит, а на самом деле оно как тонкое стекло. Я никогда не рассказывала тебе про Марка, правда?

Он был… как летний шторм. Знаешь, такой запах озона перед грозой, когда дышать трудно и хочется бежать босиком по лужам? Вот таким он был. У него был старый, вечно барахлящий мотоцикл, и он говорил, что когда заводит его, то слышит, как бьётся механическое сердце. Я садилась сзади, вцеплялась в его кожаную куртку – от неё всегда пахло бензином и мятной жвачкой – и закрывала глаза. Мне казалось, что если мы разгонялись, то время для всего остального мира просто замирало. Мы были бессмертными, понимаешь?

– Мама замолчала на секунду, и я увидела, как дрогнули её ресницы.

– В тот вечер… – голос дрогнул, в уголках глаз заблестела влага. – В тот вечер шёл мелкий, противный дождь. Такой же, как сегодня. Я просила его остаться, глупая, прижала ладонь к его щеке и сказала: «Не едь, мне страшно». А он улыбнулся так, как умел только он – одними глазами, чуть прищурившись – и ответил: «Маленькая, я только до заправки и назад. Привезу тебе тот самый черничный йогурт».