GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1

Он обернулся.

— Спасибо, что был здесь.

Он кивнул.

— Сьюзи, у тебя час. На отчёт к главному. Удачи.

Вышел.

Сьюзан осталась одна. Смотрела в потолок и чувствовала, как под кожей пульсирует что-то чужое, что стало частью неё.

Посмотрим, — подумала она. — Осталось только дождаться последствий.

ГЛАВА 7. СПИСАНИЕ

Кабинет Семёна Игоревича. Ночь.

Сьюзан не стучала.

Она вошла так, будто всегда имела на это право.

Семён Игоревич поднял взгляд от терминала не сразу. Он был из тех людей, кто не спешит — не потому, что уверен, а потому что привык: время работает на него.

— Вы должны были быть на медосмотре, — сказал он наконец.

— Уже была. — Сьюзан ухмыльнулась. — Техосмотр пройден! Крыша не течёт! Фары на месте! Бампер цел!

Сьюзан бодро салютовала.

— Отставить, Окомото. Не паясничай. Сядь.

Она села напротив, закинув ногу на ногу. Спокойно. Почти расслабленно.

Это было ошибкой. Он это понял.

— Вы понимаете, что нарушили протокол? — сказал он.

— Да.

— И что последствия…

— …уже наступили. — Она перебила его без усилия. — Статус «условно совместима». Ограничение прямых контактов. Повышенный мониторинг.

Она наклонила голову.

— Неплохо для первого раза, да?

Семён Игоревич смотрел на неё внимательно.

— Зачем? — спросил он. Спокойно, по отечески. Это был настоящий вопрос.

Сьюзан бросила взгляд. Впервые — не как на начальника, не как на врага. Как на человека, который тоже, наверное, когда-то стоял перед таким выбором. И, судя по глазам, выбрал «правильно».

— Знаешь, — сказала она тихо.

В голосе впервые не было ни бравады, ни игры. Только усталая честность.

— Я смотрела на его лицо. Пустое. И вдруг поняла: если я сейчас отступлю, если сделаю «как надо», я стану такой же. Не завтра. Не через год. Но однажды проснусь и пойму: внутри та же пустота. Только без шрамов.

Она наклонилась вперёд.

— Я шагнула не потому, что хотела его спасти. Я шагнула, чтобы не потерять себя. Глупо, да? Для системы — брак. Для человека…

Она пожала плечами, но в этом жесте уже не было прежней наигранности.

— …для человека это единственное, что у него есть.

Семён Игоревич молчал. Долго.

— Там был человек. Или что-то пыталось им стать.

— Нет, — сказал он сразу. — Там был остаточный след. Потенциальный шум.

— Для вас, — согласилась она. — Для меня — человек, который ещё дышал.

Он сделал пометку. Механически.

— Вы понимаете, что Архангел — не спасательная система?

— А вы понимаете, — мягко спросила Сьюзан, — что я тоже не инструмент?

Он поднял на неё взгляд. И в этот момент между ними что-то сдвинулось.

— Вы знали условия, — сказал он жёстче. — Вы знали, что совместимость — конечный ресурс.

— Конечно. — Она кивнула. — Поэтому я и решила потратить его сама.

Молчание было коротким. Но в нём было что-то, чему система не нашла объяснения.

— Вы не имели права, — сказал он.

— Вот здесь вы ошибаетесь. — Сьюзан наклонилась вперёд. — Я имела единственное право, которое у меня ещё осталось.

— Право сломаться не по вашей команде.

Семён Игоревич выпрямился.

— Вы думаете, это победа? — спросил он. — Что вы кого-то переиграли?

— Нет, — сказала она. — Я думаю, что вы впервые не смогли сделать вид, что всё под контролем.

Он выдержал паузу. Потом тихо сказал:

— Вы больше не в приоритете.

Сьюзан улыбнулась. Она встала.

— И кстати… — Она уже шла к двери. — Если вы меня спишете окончательно, я наконец перестану быть вашей проблемой.

Она обернулась.

— А вот если я останусь… я стану тем ещё подарком.

Дверь закрылась.

Семён Игоревич не сдвинулся с места.

Он впервые за долгое время не знал, что записать в отчёт.

«Пора набирать новый материал», — подумал Семён.

На столе лежали два досье: Соболев. Каннингем.

— Перевести в активную фазу.

***

ГЛАВА 8. ДО ПРОТОКОЛА

Я лежал в темноте и моё дыхание замерло.

Не потому, что воздуха не хватало — в душной бабушкиной квартире его было достаточно. Дышать мешал воздух, пропитанный временем. Густой, вязкий. Казалось, сами стены замерли, и вслушивались в каждый шорох.

Сев на скрипучую пружину дивана, я протёр лицо руками. Кожа была холодной и влажной. Прямо здесь, сейчас, я был всего лишь человеком в чужой, запылённой квартире. Но стоило закрыть глаза — и мир менялся. Я проваливался не в сон, а в чужую жизнь.

Земля уходила из-под ног не здесь, а там. В теле, которое не было моим, сжимались мышцы, готовые к прыжку. В ноздри врезалась гарь и резкий, тошнотворный запах пороха. Я чувствовал, как чужая рука сжимает приклад оружия — вес, баланс, шершавость тактильной накладки.

Держи строй.

Слова в голове приходили яркими вспышками, отдавали жёсткостью в спине, плечи были напряжены словно скрученный металлический жгут, хребет становился несгибаемым.

Я резко открыл глаза, задыхаясь.

— Нет, — выдохнул я в темноту. — Это не я.

Я встал и подошёл к окну, прижал лоб к прохладному стеклу. За ним спал чужой двор, мир, который всё ещё был цельным.

— Я не он, — прошептал я своему отражению. — Я не могу быть таким, как он. Не хочу.

Это и было моим оружием. Моим правом сказать «нет». Леви выбора не имел. Его сделали солдатом. Меня только пытались загнать. И пока я чувствовал этот комок страха в горле — у меня был выбор.

Давление в комнате исчезло. Не потому, что угроза миновала. Потому что я перестал быть для неё мишенью.

За спиной скрипнула дверь.

Лика стояла на пороге, закутанная в большой вязаный платок. Её лицо в свете уличного фонаря было острым и напряжённым.

— Ты не спишь.

— Не могу.

— Что-то случилось?

Она сделала шаг в комнату.

Ночная прохлада повеяла от окна. Я сидел в углу комнаты у окна и смотрел на ночное небо и только лунный свет слабо освещал комнату.

— Там… на столе. То почему меня ищут.

— Что это?

— Я помню корабль. Не сон. Именно помню.

— Какой корабль?

— У Плутона. Или рядом. Не знаю. Там были люди. Мало. И записи. Мои записи.

— Артём…

— Подожди. Это не самое странное.

Лика села рядом, открыла исписанную тетрадь и остановилась на дате: 7 мая 2039 года.

Я сидел в своей каюте в тусклом освещении. Этому свету было уже миллионы лет. Как и этим стенам. Те, кто смог уцелеть, называют этот корабль Ковчегом.

Мы знали лишь одно: корабль уже был на Земле ещё до того, как человечество обрело собственное сознание, самоопределение и цель в этом мире.

Корабельный разум называл себя сознанием прародителей, вшитым в систему Ковчега. Он повторял одно: всё должно стать единым.

Ковчег построили не для спасения.

Эхо — это мы.

ЛИКА!!!

Имя было подчеркнуто трижды.

— Я помню, как родился.

— Так не бывает.

— Знаю.

— Артём…

— И я был не один.

— Я родился с осознанным «я», несвойственным для детей. Я помню первые свои мысли.

Первая мысль: красный. Толчок в плече. Тесно. Нужно было толкать в ответ. Сражаться за пространство.

Вторая мысль: холодно. Почему так холодно? Он не знал этого слова. Ему обо всём сказало его тело.

Третья мысль: ярко. Глаза щиплет. Почему я здесь? Раньше было тепло, темно, уютно.

Четвёртая мысль: я… Я был не один. Где ты? Страх наполнил тело. ГДЕ ТЫ?

Суета, голоса врачей. Медсестра, замотавшая меня в полотенце, убежала к другому столу.

— Он не дышит, — сказала она.

— Я набрал холодный воздух в свои больные лёгкие и издал первый крик. — И крик раздался в ответ.

— Новорождённые не помнят роддом.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так спокойно?

— Потому что там был ещё кто-то.

— Кто?

— Мой брат.

— У тебя есть брат?

— Нет. Но я его помню. По этой причине ты сейчас держишь эту тетрадь.

Взгляд Лики бежал по словам, записанным в тетради. Она наконец увидела своё имя.

— Теперь ты понимаешь, что мы заговорили не просто так. Ты тоже это почувствовала.

— Артём… Петер видел ветки после контакта. Сьюзан — после Эхо-1.

Она замолчала.

— Но ты не подключался.

— Нет.

— Тогда почему ты помнишь то, что система ещё не успела тебе показать?

— Они не играют, Артём. Они рассчитывают. А ты в их расчётах — критическая переменная. Если ты отказываешься быть ею…

— Пусть удаляют. — Я не почувствовал бравады, только холодную решимость. — Я не хочу быть цифрой в расчётах системы.

Я смотрел на неё и думал: Она была образом из моих фантазий, который приходил ко мне по ночам. Тенью девушки, которую создало моё сознание. Много ночей проходило с целью погрузиться в сон и встретить её. А сейчас… она здесь. Она дышит. Смотрит на меня и ждёт ответа, который я не способен ей дать.

И я понял: если я соглашусь пройти этот путь. Путь, по которому ступал Леви, — я пойду не ради правды и не ради спасения мира. Я пойду ради того, чтобы изменить то, на чём сон мой много лет обрывался. Я обязательно поймаю её руку, для того чтобы она продолжала вот так сидеть рядом. Я должен понять, что происходит. И, может быть, мы сможем помочь друг другу не стать жертвой системы.

Лика смотрела на меня, и её глаза постепенно менялись. Уходила сухая оценка. Появлялось что-то сложное — растерянность, надежда, усталость.

— И что теперь?

— Женева, Швейцария. Координаты в тетради. Я должен проверить информацию, которую Маркус должен был оставить.

Лика молчала долго. Так долго, что я уже решил — она не ответит. Потом она протянула руку и коснулась моей ладони кончиками пальцев, будто проверяла, настоящий ли я.

— Тогда идём, — сказала она тихо.

Мы сидели так ещё несколько минут. Потом она ушла в спальню. А я остался на кухне — смотреть в окно, слушать тишину и думать о том, что только что пообещал.

ГЛАВА 9. ЧУЖИЕ ЛИЦА

На кухне пахло временем… Я не мог уснуть — и, похоже, не я один. За окном — жёлтые уличные фонари, и ни души вокруг. Четыре утра, время, когда слишком поздно ложиться спать и слишком рано вставать. Распечатка Талла, лежавшая на столе рядом с моим блокнотом и чашкой холодного чая, выглядела неуместно: всё было написано слишком умно, слишком сложно для человека, привыкшего к цифрам. Лика вышла из спальни. Она тоже не спала. В руках у неё был фотоальбом с пожелтевшими страницами.

— Взгляни, — сказала она, кладя альбом на стол. «Моя бабушка в молодости».

На пожелтевшей фотографии улыбалась девушка с ярко-рыжими волосами. Не натуральный рыжий — химический, токсичный, модный в шестидесятые.

«Она покрасила волосы в самый яркий цвет, который смогла найти», — сказала Лика со спокойной улыбкой. «Она часто говорила: „Если ты собираешься изменить себя, сделай это так, чтобы прежний ты не узнал себя“».

— Говорила: если уж менять себя, то так, чтобы старый ты себя не узнал.

Я посмотрел на фотографию, потом на неё. Потом пошёл в прихожую, к зеркалу. В отражении стоял измученный мужчина с тёмными кругами под глазами. Артём Соболев, аналитик, который четыре года просидел в офисе и теперь бежит от организации, чьё название звучало как плохая шутка.

— У «Заслона» есть наши фото, — сказал я, разглядывая своё лицо. — С камер, из паспортов, с пропусков.

Лика подошла к зеркалу, встала рядом.

— Значит, нужно дать им другие лица.

Она открыла шкаф в ванной. На верхней полке стояли забытые коробки: краска для волос «Медный закат», окислитель, перчатки. Срок годности истёк два года назад. Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.

— Кто первый?

Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.

— Ты уверена?

— Делай.

Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными — мальчишескими.

— Я попытался сделать полукаре. Тебе идёт.

— Теперь твоя очередь.

Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.

— Похож на зэка, — усмехнулся я. — Секунду.

Я достал триммер из сумки.

— Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». Трейлер видела? Справишься?

Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.

— Я попробую.

В зеркале светилась её улыбка.

— Теперь краска.

Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.

— Теперь ты, — сказала она, посмотрев на меня. — Но у нас только один набор.

— Мне достаточно.

Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки — они скрывали взгляд.

— Идиот, — сказала Лика, но улыбнулась.

Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.

Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.

— Артём Соболев и Лика Каннингем остались здесь, — тихо сказал я. — Кто мы теперь?

— Пока никто, — ответила она. — Пока не придумаем.

Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.

На рассвете мы вышли. Я — с тетрадью в рюкзаке, Лика — с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.

— Готов? — спросила Лика.

Я кивнул.

Дверь закрылась.

Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.

— С Ленинградского — самоубийство, — сказал я. — Там камеры в каждом углу.

Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.

ГЛАВА 10. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

— Забавно, их я видел только на море, — заметил я.

— Особенный город, — отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели, отпевая каждый шаг. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

— С добрым утром, — сказала она.

Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодняшний день отдавал спокойствием.

— Что это? — спросил я, кивнув на её руки.

Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток — синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.

— С днём рождения, — сказала Лика. — Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?

Я забыл.

Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.

А она — помнила.

— Откуда ты… — начал я.

— Из твоего паспорта, — перебила она с лёгкой улыбкой. — Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.

Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.

— Надень.

Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Приятно. Тепло. Давно мне не делали подарков.

— Спасибо.

И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.

Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.

Город за окном просыпался. Чужой, но уже не такой пугающий.

Телефон в куртке завибрировал — коротко, требовательно. Сообщения.

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала — значит, реально всполошилась.

Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».

Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:

«Далеко хоть?»

Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.

«В Петербурге. Красиво очень».

Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.

«Я не один. Не переживай».

Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.

Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:

«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

— Что-то случилось? — Лика обернулась на звук.

— Нет. Просто… семья.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть: дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в ней не холод аналитика, не тепло женщины — а что-то другое. Пустоту. Там, где у других — дом.

— Лика?

— Всё хорошо, — ответила она слишком быстро.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.

Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.

— У меня не так, — сказала наконец. — Не с кем переписываться. Не с кем делить… это.

Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро.

— У меня никого не осталось.

Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.

Я не нашёл слов.

И впервые за долгое время решил, что это не важно.

Я взял её за руку.

Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.

— Знаешь ты первый, кто показал меня маме, даже не зная, что это для меня значит.

Я сжал её пальцы.

— Теперь у тебя есть кому писать.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.

— Зараза, — прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.

Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.

Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.

На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.

Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.

Рыжий.

Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.

Она повернула голову. Поймала мой взгляд.

На мгновение замерла.

Потом уголок её губ дрогнул — не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.

Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.

— Ветрено.

— Угу, — тихо ответила она.

Больше мы не говорили об этом.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на краю кровати — буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.

Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.

Но видение не пришло.

Я провалился в сон внезапно, как под лёд.

Мне снилась Нева. Спокойная, без ряби. Она отражала небо, и в этом отражении нельзя было понять, где верх, где низ. Я плыл, вода была плотной, как смола. А потом её руки легли мне на плечи. Я почувствовал, как её пальцы коснулись шрамов на спине, и я перестал бороться. Морфей обдал меня сном.

Лика открыла глаза.

Солнце уже пробивалось сквозь неплотные ставни, чертило полосы на полу. В комнате было тепло.

И пусто.

Она села рывком. Сердце ухнуло вниз, в живот, в самые пятки.

Кровать рядом — остывшая. Моей куртки на стуле нет. Кроссовок у двери — нет.

Лика замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. За окном, где-то далеко гудел город.

«Ушёл».

Мысль пришла не как страх — как факт. Обречённый, неизбежный. Как отец, который вышел за сигаретами. Как всё, что она когда-либо пыталась удержать и не смогла.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь. Считала удары сердца. Не думала ни о чём.

Щёлкнул замок.

Лика не шелохнулась.

Дверь открылась. Я вошёл — с бумажным пакетом в одной руке и двумя стаканами кофе в картонном держателе в другой. Под мышкой была зажата утренняя газета.

Я замер на пороге, увидев её лицо.

— Я… — начал я. — Ты испугалась?

Она не ответила. Лишь смотрела на меня с чувством облегчения: настоящий.

— Пирожки с вишней. Ты такие вроде.

Она не дала мне договорить.

Лика встала, подошла, взяла у меня из рук пакет, поставила на тумбочку, забрала кофе, положила рядом. И только потом, уже не прячась, не отводя глаз, обняла меня.

Коротко. Крепко. Как родного.

Я замер. Руки висели в воздухе, не зная, куда деться. Потом, очень осторожно, боясь спугнуть, я положил ладонь ей на спину. Между лопаток.

Она не отпускала. Стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, ещё не веря, что я вернулся.

— Я думала, ты ушёл…

— Я выходил за завтраком.

— Я знаю. — Она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза были влажными, но она не плакала. — Я знаю. Но когда проснулась, а тебя нет… я вспомнила про отца.

Я замер.

— Он вышел утром. Сказал, что вернётся. Я ждала до вечера. Потом до утра. Потом… — она запнулась, — …дольше.

Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось тяжело, как камень.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что здесь не нужны были слова.

— Поэтому, когда я проснулась, а тебя нет… — Она не договорила.

— Я здесь. — Я улыбнулся в её макушку. — Я вернулся. И не уйду.

Она подняла голову. Выдержала паузу. Очень долгую.

А потом — я не понял, кто из нас сделал первый шаг, — её губы коснулись моих.

Коротко. Почти невесомо. Как вопрос, который она боялась задать вслух.

Я не ответил. Не успел. Она уже отстранилась, смущённая, но не жалеющая.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю.

Она стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Испуганно. Как у ребёнка, который боится, что его снова бросят.

Я закрыл глаза. И вдруг вспомнил тот сон. Там, на краю падающего корабля, она тоже тянула ко мне руку. Но тогда я не успел. Она исчезла раньше, чем я коснулся.

А сейчас — успел.

— Я здесь.

Она не сразу поверила.

— Ты уйдёшь, — сказала она тихо. — Все уходят.

Я покачал головой.

— Я постараюсь не уйти.

И это было не просто обещание. Это был выбор. Самый главный в моей жизни.

Мы стояли так посреди комнаты, и утренний свет заливал нас, и где-то внизу уже звякали чашками в кафе, и мир за окном жил своей обычной жизнью, не зная, что здесь, в этой тесной квартирке над Невой, два человека только что заключили молчаливый договор: быть друг у друга.

Потом она отстранилась. Вытерла глаза — украдкой, я не заметил. Улыбнулась — слабо, через силу.

— Пирожки, говоришь?

— С вишней.

— Давай завтракать.

Мы сели у окна. Кофе остыл, пирожки раскрошились на тарелке. Газета так и осталась неразвёрнутой.

Впервые за много недель видения не пришли ко мне.

И это был не побег. Город дышал ровно.

Нева молчала.

И впервые за долгое время мне стало страшно это потерять.

ГЛАВА 11. МАРШРУТ БЕЗ ВОЗВРАТА

Достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора уходить.

— Сегодня? Я думала, у нас есть пара дней…

— Нет. Нужно делать это сейчас. Завтра город опустеет, и мы будем как на ладони. Отправление в 18:26.

— Понимаю… — пробормотала Лика, осунувшись.

Через несколько часов мы обошли банкоматы, сняли все деньги со своих карт. Мне пришлось заложить свою золотую цепь, чтобы нам хватило денег на первое время.

— Не жалко?

— Жалко, — выдохнул я.

— В Швейцарии у меня есть сберегательный счёт. — Лика опустила глаза, понимая суть происходящего. — Он достался мне от отца. Надеюсь, там что-то есть. Мы обязательно её вернём.