Те, кто слышит кабаргу

— Я хочу ей помочь, — сказала Аня. — Той девушке. Дочке того мужчины.

— Знаю, — ответил Айдын. — Я поеду с тобой. Если ты не против.

Аня повернулась к нему. В свете костра его лицо было серьезным и решительным.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что одной опасно. Тулбэр говорит, что когда ты начинаешь работать с живыми и мертвыми одновременно — это самый опасный вид шаманства. Можно запутаться, где жизнь, где смерть. Нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не даст тебе упасть.

— Ты думаешь, я упаду?

— Я думаю, что каждый может упасть. Даже самый сильный. А ты еще только учишься. Не спорь.

Аня улыбнулась.

— Не буду. Спасибо.

Они стояли у костра, смотрели на огонь, и вокруг них пели люди, и снег искрился, и звезды мерцали. И в этот момент Аня почувствовала, что она не одна. Что есть место, где она нужна. Есть люди, которые принимают ее такой, какая она есть. Есть даже тот, кто готов идти за ней в темноту, не зная, что там.

Это было странное чувство. Похожее на дом.

Они уезжали утром. Тулбэр вышел провожать, закутанный в тяжелую шубу, с посохом в руке. Он молча обнял Аню, потом Айдына, потом сказал:

— Берегите друг друга. И помните: границы между мирами есть, но они не такие прочные, как кажется. Иногда достаточно шага, чтобы перейти. Не делайте этого шага не подумав.

— Я понял, — сказал Айдын.

— Я тоже, — сказала Аня.

Они сели в УАЗик, завелись с полоборота — мотор фыркнул, чихнул и зарычал, прогреваясь на морозе. Тулбэр стоял у крыльца, глядя им вслед, и Аня смотрела на него в зеркало заднего вида, пока он не скрылся за поворотом.

Дорога была трудной — снег за ночь намело выше колес, пришлось то и дело выходить, разгребать лопатой. Но Айдын вел уверенно, молча, сосредоточенно. Аня сидела рядом, смотрела на лес, прощалась с ним.

— Ты вернешься? — спросил Айдын, когда они выехали на трассу.

— Да, — ответила Аня. — Обязательно.

— Тогда хорошо.

Они замолчали. Каждый думал о своем. Аня — о той, другой Ане, которая ждала отца. Айдын — о том, что впереди их ждет что-то опасное, но он должен быть сильным, чтобы защитить.

Поезд уходил вечером. Они успели, купили билеты — два, рядом. Татьяна встречала их на вокзале, бросилась обнимать дочь, потом с удивлением посмотрела на Айдына.

— Ты с нами?

— Да, Татьяна Петровна, — сказал Айдын. — Если вы не против. Мне нужно помочь Ане в одном деле.

— В каком? — насторожилась Татьяна.

— Расскажу дома, — сказала Аня, беря мать за руку. — Пойдемте. Холодно.

Они поехали в такси, и Аня смотрела на городские огни, на снег, на людей. Все было по-другому. После тайги город казался чужим, ненастоящим. Как декорация. Как сон, из которого скоро проснешься.

Но она знала, что не проснется. Что это и есть ее жизнь — между городом и тайгой, между живыми и мертвыми, между болью и исцелением. И что где-то там, в одной из тысяч квартир, сидит девушка, которая ждет отца. Которую зовут Аня. Которая медленно умирает от горя.

И она должна ее найти.

Глава 6. Кровь на снегу

Город встретил их оттепелью. После таежных морозов, хрустящих под ногами и обжигающих легкие, здешний январь показался Ане сырым, вязким, почти живым — как рана, которая никак не затянется. Снег на улицах почернел, превратился в грязную кашу, которую люди месили сапогами, идя на работу и с работы. Небо висело низкое, серое, давило на голову, как мокрая вата.

Аня стояла у окна в своей комнате и смотрела на двор. Там дети лепили снеговика из того, что осталось от снега, — комья грязного, талого, с вкраплениями земли. Они смеялись, но смех их был каким-то нервным, как будто даже дети чувствовали — в городе что-то не так.

Айдын спал на раскладушке в зале. Татьяна постелила ему лучшее, что было, но парень был неприхотлив — сказал, что и на полу привык. Сейчас он лежал на боку, укрывшись старым одеялом, и дыхание его было ровным, глубоким. Аня завидовала этой способности — спать спокойно, когда внутри все кипит.

Она не спала третью ночь.

После возвращения из тайги что-то изменилось. Город давил иначе, чем раньше. Раньше она слышала голоса — крики, шепоты, мольбы, и они сводили с ума. Теперь голосов не было. Вместо них были ощущения. Плотные, почти физические, как чужие руки, которые тянулись к ней из стен, из пола, из воздуха.

Вот сейчас, глядя на играющих детей, она вдруг почувствовала укол в левый висок — резкий, как игла. Перед глазами мелькнул образ: женщина, лет тридцати, сидит на кухне, сжимает в руке нож и смотрит на свои запястья. Не режется — смотрит. И плачет. И мысли ее черные, липкие, как смола.

Аня зажмурилась, отгоняя видение. Но оно не уходило. Женщина плакала и звала кого-то. Дочь? Мать? Любовника? Аня не разбирала, чувствовала только одно — боль. Такую сильную, что у самой руки чесались.

— Хватит, — прошептала она, сжимая кулаки. — Это не мое. Не мое.

Она открыла глаза. Дети все еще лепили снеговика. Женщина с ножом осталась где-то там, за стеной реальности, но ее боль пульсировала в виске, как заноза.

Аня отошла от окна, села на кровать. Амулет на шее был горячим — почти обжигал кожу. Она взяла его в руки, провела пальцем по костяной фигурке. Кабарга смотрела на нее пустыми глазницами, и Ане почудилось, что она улыбается.

— Что мне делать? — спросила она шепотом.

Амулет молчал. Но внутри, в самой глубине, что-то шевельнулось. Тот самый зверь, который ушел, но оставил частицу себя. Он не говорил словами, но Аня понимала: нужно идти. Туда, к той женщине. Или не к ней, а к той, другой Ане, которую просил найти мертвый отец. Или ко всем сразу.

Она не знала. Но знала, что больше не может сидеть в четырех стенах.

— Айдын, — позвала она тихо.

Парень не проснулся. Она позвала громче:

— Айдын!

Он сел мгновенно, как солдат по тревоге, глаза уже открыты, внимательные, цепкие.

— Что случилось?

— Ничего. Я не могу больше. Мне нужно выйти.

— На улицу? Сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

Айдын посмотрел на часы — половина четвертого утра.

— Аня, на улице ночь. Темно. Холодно.

— Мне все равно. Я чувствую… я чувствую, что кто-то зовет. Не словами. Просто… болью. Много боли. Она повсюду. Я не могу закрыться.

Айдын встал, начал одеваться. Быстро, молча, без лишних вопросов. Аня смотрела на него и чувствовала благодарность такую острую, что защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил он, натягивая свитер. — Пойдем.

Они вышли на улицу в четыре утра. Город спал, но спал тревожно — как больной, который мечется в жару. В окнах редких квартир горел свет — кто-то не мог уснуть, кто-то плакал, кто-то пил, чтобы забыться.

Аня шла быстро, почти бежала. Айдын едва поспевал за ней, хотя был выше и шире. Она не знала, куда идет — ноги несли ее сами, как будто кто-то вел за руку. Вниз по улице, мимо закрытых магазинов, мимо спящих автомобилей, мимо редких прохожих, которые косились на странную пару — девушка со шрамами на лице и парень, похожий на таежного охотника.

— Аня, куда мы? — спросил Айдын, когда они свернули в какой-то переулок.

— Не знаю. Но это близко. Я чувствую.

Она остановилась у пятиэтажного дома, типичной хрущевки с облезлой краской и разбитыми ступенями. Подъезд был темный, пахло мочой и кошками. Аня подошла к двери, толкнула — закрыто. Код домофона она не знала.

— Что теперь? — спросил Айдын.

Аня закрыла глаза. Боль пульсировала где-то там, на третьем или четвертом этаже. Она подняла руку и наугад нажала несколько кнопок. В динамике раздался хриплый голос:

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — сказала Аня. — Это важно.

— Кто вы?

— Я… я пришла помочь. Той женщине. Которая плачет.

Молчание. Потом щелчок — дверь открылась.

Они вошли в подъезд. Лестница была темной, лампочки не горели, только свет с улицы падал через мутные стекла. Аня пошла наверх, перешагивая через ступеньки, считая этажи. Первый, второй, третий. На третьем она остановилась.

— Здесь, — сказала она, прижимая руку к груди. Боль была невыносимой — как будто кто-то выдирал ей сердце через ребра.

Дверь квартиры была приоткрыта. Не заперта, просто прикрыта, как будто ждала. Аня толкнула ее — та со скрипом отворилась. В коридоре было темно, пахло лекарствами и еще чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Есть кто? — позвала Аня тихо.

Ответа не было. Только тикали часы на стене — громко, размеренно, как отсчет времени до чего-то неизбежного.

Аня пошла на звук. Комната была открыта, и в ней горел свет — тусклая лампа на тумбочке освещала кровать, на которой лежала женщина. Та самая, которую Аня видела в видении. Только теперь она не сидела на кухне с ножом. Она лежала, и в руке у нее была не нож, а что-то другое. Что-то блестящее, металлическое.

Кровь.

Аня увидела ее не сразу — сначала блеск лезвия, потом красное на белой простыне, потом лужицу на полу, которая медленно расползалась, впитываясь в дешевый ковролин.

— Нет, — прошептала Аня и бросилась вперед.

Женщина была еще жива. Глаза ее были открыты, смотрели в потолок, губы шевелились, как будто она читала молитву. На левом запястье — глубокая рана, из которой хлестала кровь. Нет, не хлестала — текла ровно, спокойно, как будто тело уже смирилось и не сопротивлялось.

— Держи! — крикнул Айдын, появившийся в дверях. Он рванул к шкафу, выдернул простыню, начал перетягивать руку выше раны. Аня схватила женщину за другую руку, сжала, пытаясь удержать ее здесь, в этом мире, не дать уйти.

— Не смей! — кричала она. — Не смей умирать! Слышишь?!

Женщина повернула голову, посмотрела на Аню мутными глазами. В них не было страха, не было боли. Было только одно — усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, которая хуже любой раны.

— Оставьте, — прошептала она. — Я хочу к нему.

— К кому? — спросила Аня, чувствуя, как внутри холодеет.

— К сыну. Он умер. Три года назад. А я все еще здесь. Зачем? Зачем я здесь?

Аня смотрела в ее глаза и понимала. Не умом — сердцем, той частью, которая слышала боль. Эта женщина потеряла ребенка. Не кабарга — живой ребенок, мальчик, который разбился, утонул, заболел — Аня не знала. Но боль была такой же огромной, как у той кабарги. Может быть, даже больше.

— Твой сын не хочет, чтобы ты умирала, — сказала Аня. — Он хочет, чтобы ты жила.

— Откуда ты знаешь? — прошептала женщина.

Аня закрыла глаза. И вдруг увидела. Мальчика. Лет двенадцати, с веснушками на носу и вечно взлохмаченными волосами. Он стоял за спиной женщины, положив руки ей на плечи, и плакал. Тихо, беззвучно, как плачут только духи.

— Скажи маме, — прошептал он. — Скажи, что я люблю ее. Скажи, что мне хорошо. Скажи, чтобы она не приходила. Еще рано.

Аня открыла глаза.

— Он здесь, — сказала она. — Твой сын. Он стоит за твоей спиной. Он просит тебя не уходить. Еще рано, говорит.

Женщина замерла. Потом медленно, с трудом, приподнялась на локтях. Кровь все еще текла, но Айдын перетянул руку туго, и поток ослаб.

— Саша? — позвала женщина в пустоту. — Сашенька, ты здесь?

Аня чувствовала, как мальчик кивнул. Как он прижался к матери сзади, обнял, хотя обнять мог только дух — невесомо, почти неощутимо. Но женщина, кажется, почувствовала. По ее щекам потекли слезы — первые живые слезы за долгое время.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

— Он не уходит, — сказала Аня. — Он всегда с тобой. Но ты должна жить. Для него. Чтобы он мог смотреть на тебя и радоваться. А не плакать.

— Я не знаю как, — прошептала женщина. — Я забыла, как это — жить.

— Начни с малого. Сделай шаг. Потом еще один. Я помогу.

Айдын уже вызвал скорую. Сирена слышалась где-то далеко, приближалась. Женщина смотрела на Аню, и в ее глазах постепенно, очень медленно, загорался свет. Слабый, крошечный, но живой.

— Кто ты? — спросила она.

— Я та, кто слышит, — ответила Аня.

Скорая забрала женщину. Аня и Айдын дали показания — пришли, увидели, позвонили. Врач, молодой, с усталым лицом, мельком взглянул на Аню, на ее шрамы, но ничего не сказал. Только спросил:

— Вы ее знаете?

— Нет, — ответила Аня. — Но она теперь будет жить.

— Будет, — кивнул врач. — Рана неглубокая, успели вовремя. Спасибо.

Они вышли на улицу. Было уже светло — серое, тоскливое утро, без солнца, без надежды. Аня стояла на крыльце и смотрела на свои руки. Они были в крови. Чужой крови. Женщины, которая хотела умереть, но не умерла.

— Ты как? — спросил Айдын, подходя ближе.

— Не знаю, — ответила Аня. — Я не чувствую себя героем. Я чувствую себя… грязной.

— Это пройдет.

— Пройдет? — Аня посмотрела на него. — Айдын, я только что видела мертвого мальчика. Он стоял за спиной своей матери и плакал. А я сказала ей, что он здесь. Я сказала правду. Но имеет ли право живой знать правду о мертвых?

— Ты не выбирала этот дар, — сказал Айдын. — Ты просто им пользуешься. Как можешь.

— А если я ошибусь? Если скажу не то? Если сделаю хуже?

— Тогда ты ошибешься. И будешь жить дальше. Как все.

Они пошли домой. По дороге Аня молчала, но в голове ее роились мысли, как потревоженные пчелы. Она спасла женщину. Да. Но какой ценой? Она увидела мертвого мальчика. Она говорила с ним. И он говорил с ней. Это было правильно? Или это был первый шаг к безумию?

Дома Татьяна уже проснулась, пила чай на кухне. Увидев Аню с окровавленными руками, побледнела.

— Аня! Что случилось?!

— Все в порядке, мам, — сказала Аня, проходя в ванную. — Не волнуйся.

Она долго отмывала руки. Вода была ледяной — горячую отключили, как всегда зимой. Она терла кожу щеткой, пока она не покраснела, пока не стало больно. Кровь не смывалась. Ей казалось, что она въелась в поры, в каждую трещинку, и останется там навсегда.

— Перестань, — сказал Айдын, входя в ванную. — Хватит.

Он взял ее за руки, отнял щетку. Аня смотрела на него, и по щекам текли слезы. Она не плакала — слезы текли сами, без ее воли.

— Я испугалась, — прошептала она. — Не за нее. За себя. Я увидела его. Мальчика. Так ясно, как вижу тебя. Он был настоящим. Но он был мертв. А я его видела. Как живого.

— Ты видишь то, что другие не видят, — сказал Айдын. — Это не безумие. Это дар.

— А если это начало? Если я буду видеть их все больше и больше? Если они заполнят весь мир, и я перестану видеть живых?

— Не заполнят. Ты сильная.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — сказал он и крепче сжал ее руки. — Я видел тебя на озере. Видел, как ты пела. Тени уходили. Они слушались тебя. Это не безумие. Это власть.

Аня покачала головой.

— Я не хочу власти. Я хочу тишины.

— Тогда зачем ты пошла к той женщине? — спросил Айдын. — Ты могла остаться дома, закрыть глаза, заткнуть уши. Но ты пошла. Потому что не можешь иначе. Потому что тишина для тебя — это когда никому не больно. А это невозможно.

Аня посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах была правда, и она была горькой.

— Ты прав, — сказала она. — Я не могу иначе. Но от этого не легче.

— Легче не будет, — согласился Айдын. — Но ты не одна.

Он обнял ее. Просто, по-дружески, без лишних слов. Аня уткнулась лицом в его свитер и выдохла. Кровь на руках высохла, превратилась в коричневые разводы. Но внутри, в самом центре, что-то сдвинулось. Отступило. Ненадолго, но отступило.

Через два дня Аня начала поиски.

Она знала только имя — Аня. И то, что эта девушка живет в том же городе, что и она. И что ее отец умер три года назад и не может уйти, потому что дочь не отпускает.

Город был большим. Полмиллиона людей. Найти одну девушку по имени Аня — все равно что иголку в стоге сена. Но Аня чувствовала, что должна. Не потому что мертвый попросил. А потому что где-то там, в одной из тысяч квартир, человек медленно умирал от горя. И она могла это остановить.

— С чего начнем? — спросил Айдын.

Они сидели на кухне, пили чай. Татьяна ушла на работу, оставив их вдвоем.

— Я не знаю, — призналась Аня. — У меня нет ни адреса, ни фамилии. Только имя. И то, что отец умер три года назад.

— Может, поискать по базам данных? У твоей мамы есть знакомые в полиции?

— Вряд ли. Она бухгалтер.

Айдын задумался.

— А что, если… — начал он и замолчал.

— Что?

— Ты можешь попробовать найти ее через отца. Позвать его. Спросить, где она живет.

Аня похолодела.

— Позвать мертвого? Сама? Без Тулбэра?

— Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже видела его на озере. Он пришел к тебе. Значит, он хочет говорить. Может, придет и сейчас.

— Или придет что-то другое, — прошептала Аня. — Не все, кто приходят на зов, добрые.

— Тулбэр дал тебе амулет. Он защитит.

Аня коснулась костяной фигурки на шее. Кабарга была теплой, как всегда. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Представить того мужчину в плаще, с пустыми глазами. Позвать его.

— Приди, — прошептала она. — Приди, если слышишь. Мне нужна помощь.

Тишина. Только тикали часы на стене.

— Приди, — повторила она громче.

Ничего.

— Не получается, — сказала Аня, открывая глаза. — Он не приходит.

— Может, он приходит только ночью? Или на озере? — предположил Айдын.

— Не знаю. Может, он боится. Или не хочет. Или я не умею.

Она встала, прошлась по кухне. Мысли метались, как звери в клетке. Нужно было что-то делать. Но что?

— Есть еще один способ, — сказал Айдын негромко.

— Какой?

— Тулбэр учил меня. Иногда духа можно призвать через кровь. Не жертвенную — свою. Каплю. На амулет.

Аня посмотрела на него. В глазах его была тревога — он сам не был уверен, что это правильно.

— Ты серьезно?

— Это опасно. Кровь — это сила. Она привлекает не только тех, кого ты зовешь. Но если ты готова…

Аня взяла со стола нож. Острый, кухонный. Посмотрела на лезвие, на свое отражение в металле — искаженное, страшное.

— Дай мне, — сказал Айдын, протягивая руку. — Я сделаю.

— Нет, — ответила Аня. — Сама.

Она уколола кончик пальца. Боль была острой, но короткой. Выступила капля крови — ярко-красная, живая. Аня сняла амулет, капнула кровью на костяную фигурку, надела обратно.

— Приди, — сказала она, сжимая амулет в кулаке. — Приди, прошу тебя.

И он пришел.

Воздух в кухне стал холодным. Не просто прохладным — ледяным, как в морге. Аня видела свое дыхание. Айдын рядом замер, положил руку ей на плечо.

Тень появилась из угла, там, где стена сходилась с потолком. Она была плотной, почти осязаемой, с четкими очертаниями. Мужчина в плаще. Тот самый.

— Ты звала, — сказал он. Голос его был глухим, как из-под земли.

— Да, — ответила Аня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно найти твою дочь. Где она живет?

— Зачем тебе?

— Ты сам просил помочь. Я хочу поговорить с ней. Сказать то, что ты не можешь.

Тень молчала долго. Потом ответила:

— Улица Ленина, дом 15, квартира 38. Она там одна. Никого не впускает. Не ест, не пьет. Ждет меня.

— Я приду, — сказала Аня.

— Будь осторожна, — сказала тень. — Она не одна.

— Что значит — не одна?

— Там есть другие. Те, кто приходит к тем, кто долго ждет. Они хотят забрать ее. Увести за собой. Ты должна быть быстрее.

Тень начала таять.

— Постой! — крикнула Аня. — Как ее фамилия? Как ее зовут полностью?

— Аня Ковалева, — ответил голос из пустоты. — Скажи ей, что папа любит. Всегда любил.

И он исчез.

Аня стояла посреди кухни, дрожа от холода. Айдын обнял ее, прижал к себе.

— Ты справишься, — сказал он. — Мы вместе.

— Ты слышал? — спросила Аня. — Она не одна. Там что-то есть. Что-то, что хочет ее забрать.

— Слышал. Значит, мы должны быть готовы.

Улица Ленина, дом 15, оказался старой пятиэтажкой на окраине города. Не хрущевка, а сталинка — с высокими потолками, широкими лестницами и тяжелыми дверями. Подъезд был чище, чем в других домах, но запустение чувствовалось во всем — облупившаяся краска, пыльные стекла, запах сырости.

Аня и Айдын поднялись на третий этаж. Квартира 38 была в конце коридора, и уже издалека Аня почувствовала странное — воздух перед дверью был плотным, как желе. Он давил на уши, на глаза, на кожу.

— Чувствуешь? — спросил Айдын.

— Да, — ответила Аня. — Здесь что-то не так.

Она подошла к двери, постучала. Тишина. Постучала громче.

— Аня! — крикнула она. — Открой! Я от твоего отца!

Молчание. Потом из-за двери донесся звук — тонкий, высокий, похожий на плач. Не человеческий плач — другой, звериный.

— Уходите, — прошептал голос из-за двери. Слабый, надорванный. — Пожалуйста, уходите. Я не хочу никого видеть.

— Я знаю, что твой отец умер, — сказала Аня, прижимаясь лбом к холодной двери. — Я видела его. Он просил передать, что любит тебя. Всегда любил. И просит тебя жить.

— Врешь, — прошептал голос. — Ты не видела его. Никто не видел. Он ушел. Он бросил меня.

— Он не бросил. Он рядом. Всегда рядом. Но он не может уйти, пока ты держишь его. Ты должна отпустить.

Из-за двери раздался крик. Не плач — крик, полный боли и ярости.

— Не смей! Не смей так говорить! Он вернется! Он обещал!

Аня почувствовала, как что-то внутри нее сжимается. Эта девушка, Аня Ковалева, была на грани. Не просто горя — безумия. Она создала себе мир, в котором отец жив, и жила в этом мире три года. Реальность для нее была врагом. И Аня пришла разрушить ее иллюзию.

— Открой дверь, — сказала Аня спокойно. — Пожалуйста. Я не уйду, пока не откроешь.

— Уйдешь, — прошипел голос. — Я заставлю.

И вдруг дверь распахнулась сама собой. Не от удара — просто открылась, как будто кто-то дернул ее изнутри невидимой рукой. В коридоре было темно, пахло гнилью и еще чем-то сладковатым, приторным.

Аня шагнула внутрь. Айдын — за ней, держа руку на груди, там, где под курткой висел его маленький бубен — подарок Тулбэра.

Квартира была запущена. Мебель сдвинута, на полу валялись осколки посуды, шторы сорваны. В воздухе висела пыль, густая, как туман. И среди этого хаоса, на полу, в углу комнаты, сидела девушка. Лет двадцати, худая, бледная, с длинными спутанными волосами и глазами, в которых не было ничего — ни страха, ни надежды, ни жизни. Только пустота.

— Уходите, — повторила она. — Или я закричу.

— Кричи, — сказала Аня, опускаясь на корточки напротив нее. — Я все равно не уйду.

— Ты не понимаешь, — прошептала девушка. — Он здесь. Он всегда здесь. Он смотрит на меня. Он ждет, когда я приду к нему.

— Кто — он?

— Тот, кто приходит по ночам. Он похож на папу, но это не папа. У него нет лица. Только глаза. Черные глаза. Он говорит, что папа там, у него. Что я должна прийти. Что мы будем вместе. Все вместе.

Аня похолодела. Она вспомнила слова отца-призрака: «Там есть другие. Те, кто приходит к тем, кто долго ждет». Это было оно. Нечто, принявшее облик умершего, чтобы заманить живого за грань.

— Это не твой отец, — сказала Аня твердо. — Это тень. Дух-обманщик. Он хочет забрать тебя.

— Мне все равно, — сказала девушка. — Я хочу к папе. Где бы он ни был. Даже если это не он. Я хочу уйти.

Она подняла руку, и Аня увидела — на запястье были старые шрамы, много шрамов. Некоторые зажили, другие еще сочились. Эта девушка давно пыталась уйти. И сегодня могла попытаться снова.

— Твой отец не хочет, чтобы ты умирала, — сказала Аня, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, отчаянное. — Он просил передать. Он сказал: «Скажи ей, что папа любит. Всегда любил».

Девушка замерла. В ее пустых глазах мелькнуло что-то — тень чувства, проблеск.

— Он так сказал? — прошептала она.

— Да. И он сказал, что не уйдет, пока ты не отпустишь. Ты держишь его здесь, Аня. Твоя боль держит его. Он не может уйти, потому что ты не хочешь его отпускать.

— Я не могу, — заплакала девушка. — Если я отпущу его, он исчезнет навсегда. Я останусь одна.

— Ты и так одна, — жестко сказала Аня. — Ты сидишь в этой квартире три года, не ешь, не пьешь, не видишь солнца. Ты уже умерла, только тело еще живет. Отпусти его. Отпусти, чтобы он мог уйти с миром. И ты сможешь жить.

— Я не умею, — прошептала девушка. — Я забыла, как.

— Я помогу, — сказала Аня и протянула руку.

Она не успела коснуться.

Воздух в комнате сгустился, стал черным, непроницаемым. Свет погас — не лампочка перегорела, а именно тьма поглотила его, как живое существо. Аня почувствовала, как амулет на груди раскалился, обжигая кожу.

— Айдын! — крикнула она.

— Я здесь! — ответил он из темноты. — Держись!

Она услышала звук бубна — глухой, резкий, как удар сердца. Айдын начал бить в бубен, и звук этот разрывал тьму, не давая ей сомкнуться полностью.

В центре комнаты, там, где только что сидела девушка, появилась фигура. Высокая, тонкая, с длинными руками, которые касались пола. У нее не было лица — только черная гладкая поверхность, на которой, как звезды, горели два глаза. Белые, без зрачков, без выражения.