Те, кто слышит кабаргу

Айдын вел уверенно, без суеты, объезжая ямы по краям, иногда выскакивая на обочину, где колеса вязли в мху, но мотор, надрываясь, вытаскивал их дальше.

За окнами плыл лес. Бесконечный, однообразный, величественный. Ели, сосны, редкие березы с облетевшей листвой, серый мох, свисающий с ветвей, как борода стариков. Иногда мелькали звериные тропы, уходящие в чащу, иногда – остатки костровищ, черные круги на земле, рядом с которыми стояли деревянные идолы, грубо вытесанные топором, с глазницами-угольками.

Аня смотрела на этих идолов, и каждый раз, когда они проплывали мимо, ей казалось, что они провожают ее взглядом. И взгляды эти были тяжелыми, как камни.

– Это что? – спросила Татьяна, показывая на одного из идолов.

– Духи, – коротко ответил Айдын. – Хранители дороги. Их здесь много. Каждый перевал, каждый ручей, каждая гора – у всего есть хозяин. Им оставляют угощение, просят разрешения пройти.

– А мы попросили? – насторожилась Татьяна.

– Я попросил, – усмехнулся Айдын. – Еще когда выезжал. Вы не беспокойтесь, духи здешние меня знают. Я с детства тут живу.

– А ты сам откуда? – спросила Татьяна, пытаясь завязать разговор, чтобы отвлечься от тряски.

– Я из детдома, – ответил Айдын спокойно. – В Абакане рос. А потом Тулбэр меня забрал. Сказал, что у меня дар, что я должен учиться. Я и учусь. Уже десять лет.

– Десять лет? – удивилась Татьяна. – А сколько ж тебе сейчас?

– Двадцать пять. Меня в пятнадцать привезли. Дар, говорит Тулбэр, просыпается в этом возрасте, если ему помочь. У меня проснулся.

Аня слушала этот разговор, но мысли ее были далеко. Она смотрела на лес, и лес смотрел на нее. Она чувствовала, что здесь, в этой тайге, все по-другому. Дома, в городе, голоса были чужими, враждебными, они мучили ее. Здесь голосов не было. Здесь было что-то другое – присутствие. Огромное, древнее, спокойное. Оно не давило, оно просто было. Как стена. Как небо.

«Здесь хорошо, – прошептал зверь внутри. – Здесь можно дышать. Здесь меня не гонят».

«Ты рад?» – спросила Аня.

«Я боюсь. Но рад. Это мой мир. Я почти забыл его, пока сидел в тебе. А теперь вспомнил».

Дорога пошла в гору. УАЗ завыл, полез на перевал. За окнами мелькнул просвет, и вдруг лес расступился, открыв невероятную картину. Внизу, в огромной котловине, окруженной горами, лежало озеро. Оно было темным, почти черным, и гладким, как стекло. Горы вокруг него, покрытые лесом, отражались в воде, создавая иллюзию двойного мира. Небо над озером было чистым, и солнце, пробившееся сквозь тучи, золотило верхушки скал.

– Красота-то какая, – выдохнула Татьяна.

– Озеро мертвых, – сказал Айдын. – Так его местные называют. Не потому что мертвые там плавают, а потому что вода в нем не замерзает зимой. Говорят, там вход в Нижний мир. Тулбэр недалеко от него живет.

Аня смотрела на озеро, и в груди у нее что-то переворачивалось. Вход в Нижний мир. Туда, откуда пришел зверь. Туда, куда он должен вернуться. Или не должен?

Машина начала спуск, озеро скрылось за деревьями, и снова потянулся лес, но теперь он был другим – более редким, более светлым. И вскоре среди деревьев показались постройки.

Поселок, в который они въехали, больше походил на стойбище, чем на деревню. Несколько деревянных домов, рубленых из толстых бревен, стояли вокруг поляны. Крыши были крыты чем-то вроде дерна, из которого торчала пожухлая трава. Рядом с домами возвышались конусообразные чумы, крытые шкурами, и высокие шесты с лентами, которые трепетали на ветру. Между постройками ходили собаки – лайки, пушистые, с острыми мордами, – и курился дым из труб, пахнущий можжевельником и смолой.

УАЗ остановился у самого большого дома. Айдын заглушил мотор и вышел.

– Приехали, – сказал он. – Вы пока сидите, я схожу, скажу.

Он скрылся в доме. Аня смотрела на это место, и ей было и страшно, и странно спокойно. Здесь не было суеты города, не было гудков машин, не было голосов. Только ветер, шум леса да лай собак.

Из дома вышел человек. Он был стар, но не дряхл. Высокий, сухой, как жердь, с длинными седыми волосами, заплетенными в тонкую косичку, и узкими глазами, в которых горел такой яркий, такой живой огонь, что становилось жутко. Одет он был в длинную рубаху из грубой ткани, поверх которой была накинута безрукавка из меха, и сапоги из оленьей кожи, расшитые бисером.

На груди у него висела странная подвеска – фигурка кабарги, вырезанная из кости, с глазами из темного камня.

Он подошел к машине, открыл дверцу и посмотрел на Аню. Смотрел долго, не мигая. Ане показалось, что этот взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, прямо туда, где таился зверь.

Зверь внутри зашевелился, забеспокоился, заскулил.

– Выходи, – сказал старик. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но странно молодой для его возраста. – Я Тулбэр. Ты знала, к кому едешь.

Аня вышла. Ноги подкашивались. Она стояла перед шаманом, и ей казалось, что она голая, что он видит все ее тайны, все страхи, всю боль.

Тулбэр перевел взгляд на Татьяну.

– Мать? – спросил он.

– Да, я мать, – залепетала Татьяна, выбираясь из машины. – Спасибо вам огромное, что согласились… Мы заплатим, сколько скажете, у меня есть сбережения, я еще…

– Помолчи, – оборвал ее Тулбэр, но не зло, а устало. – Не о деньгах речь. О душе речь. Иди в дом, отдыхай. Айдын покажет. А мы с девушкой поговорим.

Татьяна замялась.

– Но она немая… Она не может говорить.

– Она может говорить, – усмехнулся Тулбэр. – Только не ртом. А нам этого достаточно.

Он взял Аню за руку. Ладонь у него была горячая, сухая, с мозолями, как у человека, который много работает руками. И повел ее не в дом, а мимо домов, по тропинке, уходящей в лес.

Аня оглянулась на мать. Татьяна стояла, прижав руки к груди, и смотрела им вслед с таким выражением, будто провожала дочь на казнь.

– Не бойся, – сказал Тулбэр, не оборачиваясь. – Я не кусаюсь. И убивать тебя не буду. Ты и так наполовину мертвая.

Тропинка привела их к небольшому озерцу, скрытому от посторонних глаз. Оно было круглым, как чаша, и вода в нем казалась черной из-за торфяного дна. Вокруг росли старые лиственницы, их корни, похожие на щупальца спрутов, сползали прямо в воду.

Тулбэр остановился на берегу, отпустил Анину руку и сел на большой плоский камень, покрытый мхом. Жестом пригласил Аню сесть напротив, на траву.

Аня села, поджав под себя ноги. Тулбэр смотрел на нее, и она смотрела на него. Так прошло несколько минут. Тишина стояла такая, что было слышно, как падают иголки с лиственниц.

– Ты знаешь, кто вошел в тебя? – спросил наконец Тулбэр.

Аня кивнула.

– Скажи.

Аня показала рукой, изображая рога, потом клыки, потом провела пальцем по горлу – убита.

– Кабарга, – понял Тулбэр. – Темная. Хара. Много боли впитала, много слез. Машина сбила, да?

Аня кивнула.

– В тот же вечер, когда ты лицо разодрала? – прищурился шаман.

Аня замерла. Откуда он знает?

– Я много чего знаю, – усмехнулся Тулбэр. – Не потому что я всевидящий, а потому что ты вся в крови была, когда к Айдыну в поезд села. И не своей кровью. На тебе кровь кабарги. Духовная кровь. Я ее за версту чую.

Он помолчал, потом продолжил:

– Ты не просто так это сделала. Ты не сумасшедшая, хотя врачи так думают. Ты слышала голоса. Мертвые голоса. Эхо чужой боли. Это дар. Страшный дар, но дар. Кабарга тоже слышит такие голоса. Только она их в себя вбирает, чтобы мир не захлебнулся горем. Она – губка для чужой боли. Когда она умирает, боль выплескивается наружу. Ищет, к кому прилепиться. К тому, кто тоже слышит. К тебе.

Аня слушала, боясь дышать. Он говорил то, что она сама чувствовала, но не могла оформить в слова.

– Сейчас этот зверь в тебе, – продолжал Тулбэр. – Он не хочет зла. Он хочет покоя. Но он не уйдет просто так. Он слишком долго носил чужую боль, она стала его частью. Если я просто выгоню его силой, он умрет по-настоящему. Не физически – он уже мертв, – а духовно. Растворится в Нижнем мире, станет ничем. Но вся его боль останется в тебе. Ты сойдешь с ума. Или умрешь.

Аня замотала головой. Нет, она не хотела этого.

– Есть другой путь, – сказал Тулбэр. – Мы можем договориться с ним. Объяснить, что ему пора уходить. Что ты не сможешь носить его вечно. Что он должен отпустить боль. Сам. Добровольно.

Аня указала на себя, потом на сердце, потом развела руками – как?

– Через тебя, – ответил Тулбэр. – Ты станешь проводником. Я буду говорить с ним, а ты – переводить. Не словами, конечно. Вы уже связаны. Ты чувствуешь его, он – тебя. Я помогу вам услышать друг друга по-настоящему.

Он встал, подошел к озеру, зачерпнул пригоршню черной воды и выплеснул ее в воздух. Вода, падая, засверкала в лучах солнца, и на миг Ане показалось, что в этих каплях отражаются лица. Много лиц. Странные, древние, с глазами без зрачков.

– Сегодня полнолуние, – сказал Тулбэр. – Сегодня границы тонкие. Сегодня мы попробуем. Ты готова?

Аня не была готова. Но она кивнула.

До заката оставалось несколько часов. Аню отвели в маленький домик на краю стойбища, где уже обустроилась Татьяна. Мать суетилась, раскладывала вещи, пыталась накормить Аню ужином, но та ничего не ела. Сидела у окна и смотрела, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в багровые тона.

– Анечка, может, поешь хоть немного? – просила Татьяна. – Ты совсем исхудала.

Аня мотнула головой. Она не могла есть. Желудок сжимался от страха.

В дверь постучали. Вошел Айдын, неся в руках какой-то сверток.

– Тулбэр просил передать, – сказал он, кладя сверток на кровать. – Это одежда для обряда. Надень, когда стемнеет.

Он посмотрел на Аню, и в его взгляде было что-то теплое, ободряющее.

– Не бойся, – сказал он тихо. – Тулбэр сильный. Он не даст тебе пропасть. И я рядом буду.

Аня кивнула, благодаря.

– Можно, я тут посижу немного? – спросил Айдын. – С вами? До темноты еще есть время.

Татьяна засуетилась, предлагая чай, но Айдын отказался. Он сел на табурет у двери и замолчал, глядя в пол. Аня смотрела на него и чувствовала странное успокоение. Рядом с ним было не так страшно.

– Расскажи о Тулбэре, – попросила Татьяна. – Как он стал шаманом?

Айдын поднял голову.

– Это долгая история, – сказал он. – Но я расскажу, если хотите. Чтобы время прошло.

И он начал рассказ.

– Тулбэр не всегда был шаманом. Он был обычным охотником, жил в тайге, промышлял пушнину. У него была семья – жена, двое детей. Жили они в маленькой деревне, недалеко отсюда, только дальше в горы. Всё было хорошо, пока не случилась беда.

Однажды зимой жена Тулбэра пошла к соседям через лес и не вернулась. Пурга началась внезапно, она сбилась с пути, замерзла. Ее нашли только весной, когда снег сошел. Тулбэр сам нашел ее тело. Говорят, он тогда чуть с ума не сошел. Три дня сидел над ней, не ел, не пил, не спал. А на четвертый день ушел в тайгу и пропал на месяц.

– Искали его? – спросила Татьяна.

– Искали. Не нашли. Думали, тоже погиб. А он вернулся. Другой. Похудевший, почерневший, с глазами, как у волка. И сказал, что видел Нижний мир. Что ходил туда, к жене. Что она ему велела жить и помогать другим не сходить с ума от горя. Что у него теперь дар – видеть духов и говорить с ними.

Сначала люди не верили. Думали, спятил. А потом начали замечать. Он мог найти пропавшую скотину, просто закрыв глаза. Мог предсказать погоду. Мог вылечить болезнь, от которой врачи отказывались. К нему потянулись. Сначала из своей деревни, потом из соседних, потом из города стали приезжать. А он всех принимал, никому не отказывал. Только жить в деревне не мог. Говорил, духи мешают, слишком много людей. Перебрался сюда, на озеро. И здесь уже тридцать лет живет.

– А ты как у него оказался? – спросила Татьяна.

Айдын усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– А я из детдома сбежал. Мне пятнадцать было, достали все – воспитатели, учителя, пацаны. Сбежал в тайгу. Думал, сгину. А набрел на это стойбище. Тулбэр меня нашел в лесу, полумертвого, выходил. А потом сказал: «У тебя дар. Будешь учиться». Я сначала не верил. А потом увидел. Первый раз увидел духа – у озера. Черный, высокий, без лица. Стоял и смотрел. Я чуть не умер от страха. А Тулбэр сказал: «Не бойся. Это твой предок. Он пришел тебя защищать». И с тех пор я здесь.

Он замолчал. За окном начало темнеть. Аня слушала и думала о том, что у каждого здесь своя боль, своя история, свой зверь внутри. Только у кого-то зверь добрый, а у кого-то – темный, как у нее.

За окном раздался звук бубна. Глухой, ритмичный, он вплетался в шум ветра и заставлял сердце биться быстрее.

– Пора, – сказал Айдын, вставая. – Одевайся. Я подожду снаружи.

Он вышел. Аня развернула сверток. Внутри была длинная рубаха из мягкой замши, расшитая узорами из бисера и конского волоса, и теплые меховые сапожки. Она надела все это, чувствуя, как чужая одежда становится своей. Татьяна молчала, только смотрела на дочь со слезами на глазах.

– Я с тобой, доча, – прошептала она. – Я здесь, рядом.

Аня обняла мать и вышла в ночь.

Ночь была полная луны. Она висела над озером огромным белым глазом, заливая все вокруг мертвенным светом. Деревья отбрасывали длинные черные тени, в которых, казалось, кто-то шевелится. Воздух был холодным и чистым, как родниковая вода, и пахло дымом, можжевельником и еще чем-то горьковатым, что щипало ноздри.

В центре поляны, перед большим костром, стоял Тулбэр. Он был одет в ритуальный костюм – длинный плащ из кожи, увешанный металлическими подвесками, которые звенели при каждом движении. На голове его была шапка с перьями, а в руках – большой бубен, обтянутый кожей, с нарисованной на ней кабаргой.

Вокруг костра сидели люди. Аня увидела нескольких стариков, женщину с ребенком, двух мужчин с суровыми лицами. Все они смотрели на Тулбэра с благоговением. Айдын стоял чуть поодаль, держа в руках дымящуюся чашу.

Тулбэр подозвал Аню жестом. Она подошла, чувствуя, как дрожат ноги. Шаман взял ее за руку и подвел к самому огню.

– Смотри в огонь, – сказал он. – Не отводи взгляд. Что бы ни случилось, смотри. И слушай. Не ушами – нутром.

Он что-то бросил в костер. Пламя вспыхнуло ярче, взметнулось вверх, и дым повалил густой, пахучий. Аня закашлялась, но Тулбэр удержал ее.

– Дыши, – велел он. – Это чистое. Это духи.

Она дышала. Голова закружилась, но не противно, а приятно, как после бокала вина. Мир поплыл, потерял четкость. Огонь распался на тысячи искр, каждая из которых жила своей жизнью.

Тулбэр запел. Это было не пение в обычном смысле. Это был горловой звук, низкий, вибрирующий, проникающий в самую глубину. Он переливался, то поднимаясь, то опускаясь, и в нем слышался вой ветра, и шум дождя, и топот копыт, и крики птиц.

Бубен забился в его руках. Ритм был ровный, как биение сердца, и Аня вдруг поняла, что ее сердце бьется в такт с этим ритмом. Что она не может дышать иначе, чем дышит Тулбэр. Что она растворяется в этом звуке, в этом огне, в этой ночи.

И тогда она почувствовала, как зверь внутри нее поднимается. Он выходил из укрытия, расправлял лапы, тянулся к свету, к звуку, к шаману. И в то же время боялся, сжимался, пытался спрятаться обратно.

– Выходи, – услышала Аня голос Тулбэра. Голос шел отовсюду – из огня, из ветра, из ее собственной груди. – Выходи, Хара. Я не враг. Я хочу говорить.

Зверь замер. Аня чувствовала его колебание. Потом он шагнул вперед, и Аня перестала быть собой.

Мир изменился. Аня видела все, но видела иначе. Цвета стали ярче, звуки – громче. Она чувствовала запах каждого человека вокруг, запах их страха, надежды, боли. И себя она чувствовала иначе. Она была большой. И маленькой одновременно. Она была девушкой с разорванным лицом и она была зверем с разбитой мордой.

– Ты слышишь меня? – спросил Тулбэр. Он стоял напротив, но теперь его глаза были не человеческими. В них горел тот же огонь, что и в костре.

«Слышу», – ответила Аня, но ответила не своим голосом. Голос был низким, вибрирующим, как гул земли.

– Ты знаешь, кто ты?

«Я боль. Я память. Я эхо».

– Ты знаешь, где ты?

«В ней. В той, кто открылась. В той, кто позвала».

– Она не звала тебя. Она кричала от боли. Ты пришел на крик.

«Она кричала. И я пришел. Так всегда было. Так будет».

– Это неправильно. Она живой человек. Ты мертвый дух. Вы не должны быть вместе.

«Я не хочу уходить. Здесь тепло. Здесь светло. Я устал носить боль один. Пусть она поможет».

– Она не выдержит. Она слабая.

«Она сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Она всю жизнь носила чужую боль. Она почти такая же, как я».

Тулбэр замолчал. Аня чувствовала, как он думает, как взвешивает слова, как ищет правильный путь.

– Что тебе нужно, чтобы уйти? – спросил он наконец.

«Чтобы боль отпустила. Чтобы та, чью боль я ношу, простила меня. И себя».

– Чья боль?

«Всех. Я не помню имен. Я помню только крики. Их много. Они во мне. Они не дают мне покоя».

Тулбэр поднял руки к небу, заговорил на незнакомом языке. Слова были гортанными, резкими, они врезались в ночную тишину, как ножи. Вокруг костра поднялся ветер, хотя деревья стояли неподвижно. Пламя заметалось, завыло.

– Я открываю врата! – крикнул Тулбэр. – Я зову тех, чья боль в тебе! Придите! Заберите свое! Освободите этого зверя!

И они пришли.

Аня увидела их. Тени. Сотни теней, поднимающихся из-под земли, из-за деревьев, из черной воды озера. Они были разными – старые и молодые, мужчины и женщины, дети. У кого-то не было рук, у кого-то не было лиц. Они плыли по воздуху, окружая поляну, окружая костер, окружая ее.

Зверь внутри забился, закричал. Это был настоящий крик, высокий, тонкий, как свист, разрезающий уши. Аня упала на колени, схватилась за голову. Боль пронзила все тело, как будто ее разрывали на части.

Тени приближались. Они тянули руки к Ане, к зверю внутри нее. Они хотели забрать свое.

– Нет! – закричала Аня. Впервые за много дней из ее горла вырвался звук. Не слова, а именно крик, животный, полный ужаса.

И в этот миг случилось что-то странное. Зверь перестал бороться. Он вдруг понял, что тени не враги. Они – те, кого он носил в себе всю свою посмертную жизнь. Они пришли не убивать, а забирать свою боль обратно. Освобождать его.

«Простите, – прошептал зверь. – Простите, что не смог помочь. Простите, что носил вас так долго. Я устал. Заберите. Заберите всё».

Тени остановились. Они смотрели на зверя, на Аню, на Тулбэра. Потом одна из теней, самая старая, с лицом древней старухи, протянула руку и коснулась груди Ани.

Холод. Невыносимый холод. Аня задохнулась, чувствуя, как из нее что-то выходит. Что-то темное, тягучее, горячее. Боль. Чужая боль. Она вытекала, как гной из раны, и тени впитывали ее, забирали, уносили с собой.

Это длилось вечность. Или мгновение.

А потом все кончилось. Тени растаяли в воздухе, растворились в лунном свете. Ветер стих. Огонь успокоился. И Аня осталась одна на коленях перед костром, с чувством невероятной пустоты внутри.

Зверя не было.

Он ушел.

Тулбэр подошел к Ане, помог ей встать. Она дрожала, как осиновый лист, губы посинели, но в глазах был свет. Чистый, ясный, не замутненный чужими голосами.

– Ушел? – спросила она шепотом.

И замерла. Она сказала это вслух. Голос вернулся. Хриплый, слабый, но вернулся.

– Ушел, – кивнул Тулбэр. – Забрал свою боль. И чужую тоже забрал. Ты теперь чистая.

Аня заплакала. Слезы текли по щекам, попадали на швы, щипали, но ей было все равно. Она плакала от облегчения, от счастья, от горя, от всего сразу.

– Но голоса… – прошептала она. – Мои голоса? Они вернутся?

– Не знаю, – честно ответил Тулбэр. – Твой дар не исчез. Ты по-прежнему слышишь. Но теперь ты слышишь не боль. Ты слышишь жизнь. Или не слышишь ничего. Это тебе решать. Твой дар. Твоя жизнь.

Айдын подбежал к ним, накинул на Аню теплый тулуп.

– Пойдем, – сказал он. – В дом надо, согреться. Ты ледяная вся.

Он поддерживал ее, вел через поляну мимо людей, которые смотрели на нее с уважением и страхом. Татьяна выбежала навстречу, схватила в охапку.

– Доченька! Ты говоришь! Господи, ты говоришь!

Аня обняла мать и снова заплакала.

В эту ночь она впервые за долгое время спала без снов. Без голосов. Без зверя в груди. Просто спала, как спят дети – крепко и безмятежно.

А наутро ее ждало открытие.

Солнце светило в окно, когда Аня проснулась. За окном было удивительно ясное утро, морозное, искристое. Дым из труб поднимался прямо вверх, деревья стояли в инее, и все это было так красиво, что дух захватывало.

Аня встала, подошла к окну. Она чувствовала себя странно легко. Как будто сбросила груз, который таскала всю жизнь. Голова была ясной, мысли – спокойными.

– Доброе утро, – сказала она вслух, пробуя голос. Голос звучал нормально, только чуть хрипловато, как после простуды.

В дверь постучали. Вошел Айдын.

– Тулбэр зовет, – сказал он. – Говорит, надо поговорить.

Аня оделась и вышла. Татьяна спала еще, утомленная вчерашним переживанием. Аня не стала ее будить.

Тулбэр сидел на том же камне у озера. Увидев Аню, он кивнул, приглашая сесть рядом.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Странно, – ответила Аня. – Пусто. Но хорошо пусто. Как будто я родилась заново.

– Ты и родилась заново, – усмехнулся Тулбэр. – Не каждый день изгоняют духов. Это как второе рождение.

Он помолчал, потом сказал:

– Я хочу тебя предупредить. Зверь ушел, но часть его осталась. Не дух, а сила. Немного. Ты теперь не совсем обычный человек.

Аня насторожилась.

– Что значит не совсем?

– Ты будешь лучше видеть в темноте. Сильнее чувствовать запахи. Слышать то, что не слышат другие. Не голоса, нет. Просто… природу. Лес. Животных. Это подарок от него. Он оставил тебе частичку себя, чтобы ты помнила. И чтобы защищала.

– Защищала? От чего?

– От таких, как он, – ответил Тулбэр. – От тех, кто носит боль и не может ее отпустить. Ты теперь будешь их чувствовать. И сможешь помогать. Если захочешь.

Аня смотрела на озеро. В его черной воде отражалось небо, и отражение было четче, чем настоящий мир.

– Я не знаю, хочу ли я этого, – сказала она честно.

– Не знаешь – и не надо, – ответил Тулбэр. – Живи. Радуйся. Дыши. Время придет – поймешь. А не придет – значит, не судьба.

Он встал, положил руку ей на плечо.

– Лицо твое заживет. Шрамы останутся, но они красивые. Это твоя карта. Карта того, где ты была и через что прошла. Не прячь их. Носи с гордостью.

Аня кивнула. Внутри нее разрасталось странное тепло.

Она встала и пошла обратно в стойбище, к матери, к новой жизни, к тишине, которая теперь была не пустой, а полной.

Они прожили у Тулбэра еще три дня. Аня набиралась сил, ела таежные ягоды, которые приносил Айдын, пила травяные чаи, гуляла по лесу. Лес больше не пугал ее. Он стал домом. Чужим, огромным, но домом.

На прощание Тулбэр подарил ей амулет – фигурку кабарги, вырезанную из кости, похожую на ту, что висела у него на груди.

– Носи, – сказал он. – Это защита. И память.

Айдын проводил их до станции. На том же разбитом УАЗе они тряслись по таежной дороге, и Аня смотрела на лес, прощаясь с ним. Она знала, что вернется. Не сразу, не скоро, но вернется.

– Приезжай еще, – сказал Айдын, когда они стояли на пустом перроне. – Я буду ждать.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Ани защипало в глазах.

Поезд пришел, забрал их, увез обратно в город, в обычную жизнь. Аня сидела у окна и смотрела на проплывающие леса, поля, деревни. В груди у нее было спокойно. А на шее, под свитером, висела маленькая костяная кабарга.

Она слышала лес. Он звал ее. Но пока она ехала домой.