Край Галактики. Реверс II

– Мы одинаковые. Тратить время на мелкие фокусы и дешёвое кидалово нерационально.

Она выдержала паузу, всматриваясь в меня, ища подвох, потом резко повернулась и пошла первой. Ей нравилось идти впереди, это было заметно. Видимо, потому что так сохранялась для неё иллюзорное ощущение контроля над ситуацией, и ещё потому, что так было проще спрятать от меня свою унизительную спешку, своё желание поскорее закончить торг и получить своё.

Мы прошли туда, где свет был слабее, болезненно-жёлтым, и где панели обшивки казались грубее, шершавее. Этот сектор был старый, словно черновой, собранный когда-то наспех первыми строителями, и на нём навсегда остался отпечаток этой поспешности. Швы здесь были заметнее, линии переходов – жёстче, угловатее, а звук вентиляции казался громче, назойливее, будто сипение умирающего прямо над ухом. Но тут было меньше случайных глаз, потому что случайные глаза, ищущие лёгкой наживы, бродят там, где есть что урвать, где кипит жизнь. Здесь же царило запустение. Даже дроиды-уборщики заезжали сюда нечасто.

Она шла ровно, стараясь держать спину прямой, но всё равно я видел, как её тело, затянутое в синтетику, выдаёт внутренний пожар. Плечи чуть поджаты, напряжены, кисти рук иногда судорожно сжимаются в кулаки, потом бессильно разжимаются. Было похоже на то, что она из последних сил держит себя на коротком, строгом поводке, но уже режет ладонь до крови.

– Ты всегда всё считаешь? – бросила она через плечо на ходу, будто пытаясь задеть меня, вызвать на эмоцию. – У тебя вместо души калькулятор?

– Я всегда выживаю, – ответил я равнодушно. – В отличие от тех, кто не считает.

Она коротко, сухо усмехнулась, и в этом звуке не было насмешки. Там было мрачное, горькое согласие с моей правотой.

Дверь, ничем не примечательная в ряду таких же серых панелей, открылась, пропуская нас в пустой тамбур, которым пользовались только сервисные дроиды, и мы вошли в узкое, тесное пространство, в котором не было ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь или утешить. Поверхности гладкие, функциональные, стерильные. Воздух здесь был чуть теплее, чем в коридоре, свет – приглушённый. Здесь станция лицемерно делала вид, что у неё есть укромные, тёмные углы, где люди могут оставаться людьми, где они могут сбросить панцири. На самом же деле это был ещё одна шестерёнка в механизме контроля, просто не прописанная в официальных регламентах… А может и прописанная, кто их этих лубасири знает. Отдушина для пара, чтобы котёл не взорвался.

Дверь за моей спиной с мягким шипением закрылась, отрезая нас от внешнего мира, и вместе с этим закрытием у меня в голове словно со щелчком отстегнулась часть внутренних зажимов. Коридорная, звериная осторожность осталась там, за слоем металла. Там осталась привычка держать лицо кирпичом среди голубых, усталых тел и голодных взглядов, где каждый шаг должен быть взвешен на аптекарских весах и где чужой завистливый взгляд всегда ищет твою цену.

Она повернулась ко мне. Теперь мы были одни, запертые в стальной коробке. Её глаза, большие, тёмные, влажно блеснули в полумраке, отражая скудный свет.

– Наконец, – выдохнула она.

Куртка от пижамы полетела прочь, ладони скользнули по собственной груди и животу, по синеватой, натянутой на рёбрах коже, не скрывая, даже нарочито подчёркивая жест. И в этом движении не было ни грамма дешевого лицедейства для случайного зрителя, коим я сейчас являлся. Это было включение древней, утробной механики, пробуждение тёмного и мощного инстинкта, что жил в нас испокон веков, задолго до того, как эта станция повисла в пустоте. Искусственница делала это так, словно сама была регулятором температуры в этом крохотном, замкнутом пространстве, и я, несмотря на усталость, мгновенно понял – она умеет. Она умеет не просто пассивно брать, подставляя тело под удар чужой похоти, она умеет виртуозно управлять чужой реакцией, дёргать за ниточки инстинктов как кукловод.

Я остался стоять неподвижно, истуканом, давая себе драгоценную секунду на передышку. Тело моё после пытки в капсуле всё ещё гудело, как перетянутый высоковольтный провод под нагрузкой. Нервные окончания, оголённые и чувствительные, ещё не успели забыть свои фантомные удары о виртуальные препятствия, и любое, даже самое невинное прикосновение обещало сейчас стать слишком сильным, обжигающим, почти невыносимым.

Чуткая, как зверь партнёрша, заметила мои колебания и улыбнулась уже иначе – мягче, обволакивающе, но в этой мягкости таилась куда большая опасность, чем в прямом вызове.

– Ты устал, – проворковала она, и это прозвучало не как вопрос, а как диагноз.

– Угу, – сухо согласился я, стремясь отсечь все лишние эмоции.

Не хватало начать рвать душу перед случайной, едва знакомой искусственницей.

– Тогда я сделаю так, чтобы ты перестал думать…

Прошептала она, и в голосе её зазвучали обещания забвения.

Она с отчаянной торопливостью скинула тапочки и штаны, и поспешность выдавала её истинное состояние лучше любых сбивчивых признаний. Тонкие, дрожащие пальцы путались в застёжках, казённая ткань пижамы цеплялась за влажную синеватую кожу, и она сердито, с досадой выдыхала сквозь зубы, как человек, которому вдруг стала невыносимо мешать собственная оболочка. В этом порыве не было ни капли стыда. Лишь требование, настойчивое и властное, которое она не собиралась откладывать ни на секунду.

Когда последняя тряпка с шорохом упала на металлический пол, она шагнула ближе, вторгаясь в моё личное пространство, и я физически почувствовал, как воздух между нами сгущается. Это ощущение было пугающе похоже на тот критический момент в полёте, когда пространство сжимается в точку и начинает требовать от пилота немедленного, единственно верного решения. Только здесь, в этой тесной каморке, решение было не про траекторию, не про вектор тяги, а про контроль над собой.

Её пальцы, прохладные и властные, коснулись моей шеи, и по коже мгновенно прошёл электрический разряд. Мощный физиологический импульс, который заставляет мышцы сокращаться и отвечать быстрее, чем успевает сработать неповоротливая мысль. И я вдруг кристально ясно понял, почему многие сильные люди на этой станции ломаются именно на этом. После бесконечной серой рутины, после тысяч одинаковых шагов по коридорам, после похожих один на другой синтетических сигналов подъёма и отбоя и идентичных норм потребления любая живая искра воспринимается исстрадавшимся сознанием как божественное откровение. Разум хватается за отдушину, как за спасательный круг, и в этот момент он готов продать всё – честь, будущее, саму жизнь, – лишь бы эта искра повторялась снова и снова.

Она прижалась губами к моему подбородку, затем скользнула к углу рта, и делала это так расчётливо, так опытно, будто училась прямо сейчас на моей реакции, калибровала свои действия. Пробовала давление, меняла темп, выдерживала паузу. Она мастерски поднимала во мне тёмную, горячую волну и сразу же удерживала её на самой грани, не давая схлынуть, не давая расслабиться.

Я почувствовал, как где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, поднимается глухая, тяжёлая злость. Та самая, первобытная ярость, что остаётся на дне души после предела, который ты нащупал и не смог пробить. Да, я достиг предела, упёрся в него лбом, и ненавидел это знание своей ограниченности. Мне хотелось раздавить этот предел, разнести его в щепки и пройти дальше, за горизонт. И эта злость теперь требовала выхода, искала цель, потому что иначе она начнёт грызть меня изнутри, пока не выжжет дотла.

Она не знала, откуда взялась моя злость, не видела моих виртуальных битв. Но ей и не нужно было знать. Она чувствовала её своим телом, кожей, так, как чувствуют жар, идущий от раскалённого куска металла.

– Вот так, – прошептала она мне прямо в губы, и голос её стал низким, почти шершавым, вибрирующим. – Отпусти всё и возьми меня.

Но я держал себя ровно, сжав волю в кулак, потому что это то, что делает тебя хозяином положения. Хозяин как известно живёт всегда дольше раба. И всё равно, я чувствовал, как мои мысли начинают течь, плавиться, как плотный слой привычной, наработанной годами собранности становится мягче, податливее, течёт как воск.

Она провела ладонью по моей груди, и ладонь её была живой, тёплой, настоящей. От этого простого тепла меня словно с силой вытолкнуло из капсулы обратно в собственную плоть, в реальность ощущений. Моё дыхание мигом сделалось хриплым и неровным, и понял, что оно стало глубже, жаднее. Я почувствовал запах её кожи – густой, мускусный, живой, который существует только рядом, в интимной близости, и от этого запаха в голове стало тесно. Мысли спутались.

Она смотрела мне прямо в глаза, не мигая, и улыбалась так, будто знает ответ заранее, будто уже победила.

– Ты тоже этого хочешь, – прошептала она утвердительно. – Лайна. Запомни моё имя. Как тебя звать?

– Арсений, – ответил я, и голос мой прозвучал чужим. – Я хочу тебя, Лайна.

– Тогда возьми, – выдохнула она.

Она заставляла меня наращивать темп не прямым, грубым давлением, а мелкими, коварными шагами, отступая и наступая. Прикосновение – пауза. Поцелуй – пауза. Движение тела ближе – снова пауза. И в каждой такой паузе мой взбудораженный мозг успевал на долю секунды вернуть контроль, схватиться за поручень рассудка, а потом снова терял его, срывался в бездну, потому что тело, истосковавшееся по простым радостям, требовало продолжения.

Я стиснул зубы на мгновение так, что желваки вздулись, потому что отчётливо понял, куда всё это катится. Я вспомнил тех несчастных, кто бездумно платит последними таблетками за минуту такого забвения. Я вспомнил Старичка, шептавшего мне в ухо, что здесь продаётся всё, абсолютно всё, что делает существование хоть на грамм легче. И секс тоже. Особенно секс, потому что это суррогат счастья.

Но я научился продавать, а не покупать. Получилось превратить свою потребность в холодный инструмент манипуляции. И всё равно сейчас, в эту минуту, когда её опытные ладони снова проходили по моей коже, когда её влажные губы снова безошибочно находили самые чувствительные точки, мне мучительно, до боли хотелось плюнуть на собственную идеологию, на все свои принципы и просто утонуть в этом омуте, забыться, исчезнуть. Вот это и было настоящей, смертельной опасностью. Не внезапное нападение в тёмном переходе, не электрические разряды станеров охранных дронов, не косые, оценивающие взгляды в коридорах. Настоящая опасность сидела глубоко внутри меня самого, в этом сладком, липком желании сдаться и забыться.

Она чувствовала, всем своим существом чувствовала, что я сопротивляюсь, что я не даюсь ей полностью, и её глаза стали темнее, почти чёрными.

– Ты всё время считаешь, – прошипела она почти сердито, с обидой. – Даже здесь, даже сейчас ты считаешь.

Я наклонился к ней ближе, вплотную, так, чтобы она услышала меня не ушами, а кожей, на одном дыхании.

– Какая разница? Ты получила что, хотела. Я здесь.

Её пальцы сжали моё плечо сильнее, ногти впились в кожу, и в этом болезненном сжатии было молчаливое, вынужденное согласие. Несмотря ни на что, Лайне нравилось, что я не превращаюсь в жалкого просящего. Я знал что ей нужно – взять её по праву сильного. Она была в восторге, что партнёр держит себя в железных рукавицах даже тогда, когда всё его естество беззвучно вопит об обратном. Самые лучшие женщины ценят в партнёрах ум, волю и силу. Их заводят победители. Это возбуждает сильнее любого красивого слова, сильнее любой изощрённой ласки.

Я позволил себе большее, чем просто механический ответ. Потому что я сам, в здравом уме и твёрдой памяти, сделал этот выбор. Здесь у нас методично вырезают право на выбор, заменяя его регламентом. И когда мы, вопреки всему, сохраняем это право, то внутри продолжает теплиться искра существа высшего порядка. Ты остаёшься хозяином самому себе и своим решениям. Дальше всё пошло тяжёлыми, удушливыми волнами.

Моё тело отвечало так, будто оно было спроектировано именно для таких моментов, и в некотором смысле так оно и было. Насколько я смог узнать из обмолвок старичков, наши оболочки сделали идеальными. Создатели вложили в нас болезненную чувствительность и идеальную биомеханическую отдачу. Каждый контакт, каждое касание воспринималось не просто кожей, а как немедленное усиление сигнала, проходящее сквозь всю нервную систему. Каждое движение отзывалось сразу во всём организме – от кончиков пальцев до корней волос. Не локальной точкой удовольствия, а целой электрической цепью, замкнутой накоротко. Кожа становилась сверхпроводником, жадно впитывающим чужое тепло. Мышцы включались в общий, нарастающий ритм, повинуясь древней программе. Разум переставал быть начальником и с ужасом и восторгом становился лишь не самой важной частью процесса.

Лайна вела партию. Первоначальная торопливость, вызванная жаждой, на глазах превращалась в интуитивное, хищное умение. Она поднимала темп, взвинчивала напряжение – словно наращивала скорость глайдера перед входом в плотные слои. Сквозь пелену я понимал, что это тоже тренировка. Полигон, только мишени здесь не цифровые, а живые. Тренировка контроля на ином, физиологическом уровне. Испытание для тех, кто срывается в безумие, не выдерживая перегрузки чувств.

Я слышал как пульс барабанил в ушах. Чувствовал, как в солнечном сплетении поднимается злость. Она переплавлялась в силу не имевшую ничего общего с животной грубостью. Это был холодный, неумолимый напор. В желание раздавить границу, уничтожить свой предел, уйти дальше, чем позволено природой. Лайна сначала застонала под моим натиском, а потом и вовсе закричала, обхватив меня ногами и вжимая руками себя в моё тело.

Это напоминало критический момент в астероидном поле. Когда понимаешь, что уравнение полёта не складывается, шансов нет. И всё равно идёшь на прорыв сквозь камни, потому что остановка означает мгновенную смерть.

Она шептала мне на ухо – коротко, рвано, бессвязно. Слова не имели лексического значения. Важен был лишь тон – вибрирующий, молящий и требующий одновременно чтобы я не останавливался. Важна была её дрожь, как в лихорадке, на последней нитке сознания. Она получала жизненно необходимое. В каждом её вздохе читалось блаженство человека, который после недели в пустыне дополз до воды.

Когда разрядка наконец накрыла меня, то обрушилась, как горный обвал. И никакой приятной томной расслабленности. Только сознание на секунду поплыло, границы реальности растворились. Удовольствие было настолько сильно, что я отчётливо понял – если дать этому состоянию ещё шаг свободы, я потеряю опору, рухну в бездну и не захочу возвращаться.

Глава 5

Дверь за моей спиной сомкнулась мягко, как это умеет делать механизм, которому плевать на тебя, но который привык работать исправно. Металл лёг на уплотнитель, воздух в шве панелей коротко вздрогнул и выровнялся. Тишина, которую я только что купил и выменял на полторы таблетки, осталась за спиной вместе с теплом чужой кожи и липким ощущением, когда тело ещё держит на себе чужие пальцы, а мозг уже снова возвращается к цифрам, маршрутам и работе.

Я стоял в коридоре и чувствовал, как станция опять надевает на меня метафорическую курсантскую форму. Воздух вокруг не морозил так, чтобы зубы стучали, но и теплым его назвать нельзя. Он держал организм на грани лёгкого дискомфорта, как держат собаку на коротком поводке, не рвущем шею, но и не позволяющем забыть, что ты на цепи. Пятнадцать-шестнадцать градусов, если бы кто-то приложил шкалу, и этого будто бы достаточно, чтобы не умирать, но недостаточно, чтобы расслабиться.

Холод изрядно надоел и сидел уже в глубине организма. Попадал под одежду, забирался под кожу, портил настроение, и каждый раз, когда тело только начинало отпускать, он напоминал о себе неприятной сухостью в горле. Я чувствовал этот фон так же ясно, как слышал монотонный гул вентиляции, одну ноту, на которой станция держала нас круглые сутки. В общем-то звук негромкий, но раздражающий неизменностью.

Я сделал первый шаг, потом второй, и только тогда понял, что тело отвечает с задержкой. Падения сил не наблюдалось, слабости тоже не было, но странная инерция в движениях присутствовала. Мышцы уже отпустило, но я всё ещё помнил, как их сводило в капсуле, как фантомная перегрузка превращала грудную клетку в тиски. Кожа помнила чужое тепло и чужую торопливость, и это воспоминание сидело на мне, как тонкая плёнка. В голове ещё плавал остаток той приятной тяжести, которая приходит после разрядки, когда на секунду хочется перестать думать и просто жить.

И вот тут я сделал то, что делаю всегда, когда хочу остаться в тонусе, а не идти на поводу у обстоятельств. Достал полтаблетки.

Она лежала на ладони светлым матовым полукружием, спрессованная до плотности камня, и выглядела так, будто в ней нет ничего, кроме издевательства. Сколько я их уже прожевал за эту новую жизнь? Десятки, сотни, я сбился со счёта быстро, и всё равно каждый раз язык и мозг встречали это одинаковым отвращением. Привыкание не наступало. Организм принимал их как высокооктановое топливо, но человек внутри продолжал отчаянно сопротивляться.

Я положил таблетку в рот и сразу почувствовал, как она начинает рассыпаться. Сухая пыль расползлась по языку, забилась под нёбо, шуршала на зубах, превращая жевание в работу, похожую на перемалывание песка. Вкуса у этого заменителя пищи не было. Именно это и бесило сильнее горечи, потому что горечь хотя бы какой-то вкус, а не полное его отсутствие. Здесь пищу заменили на пустоту, стерильную, безликую, и я старательно делал вид, что это питание. Но желудок не проведёшь, когда он пуст.

Челюсти сжались сами собой. Я пережёвывал медленно, стараясь не думать о текстуре и отсутствии вкуса, но мысли упрямо возвращались. Песок. Мел. Сухость. Горло будто обложили ватой. Я сделал короткий глоток воды, потом ещё один, маленький, чтобы смочить эту дрянь и превратить её в вязкую кашицу. Вода ушла следом, холодная и такая же безликая, как свет на стенах, и только тогда стало легче проглотить.

Тепло пошло по телу не сразу. Оно приходило всегда с задержкой, как будто организм сначала решал, стоит ли вообще тратить ресурс. Потом пришла ясность. Не радость или бодрость. Просто ясность. Голова стала лучше работать, дыхание билось ровнее, сердце перестало прыгать. Внутри появилось ощущение, что я снова могу держать себя в руках, а не плыть по волнам эмоций.

Я пошёл дальше и по пути ловил на себе взгляды.

Здесь редко смотрят прямо. Прямой взгляд означает просьбу или вызов. Просьба делает тебя добычей. Вызов делает тебя мишенью. Поэтому взгляд скользит, цепляется краем, задерживается на долю секунды и тут же уходит, как будто человек проверяет, можно ли с тебя что-то взять, и если да, то чем рискует.

Я услышал их ещё до того, как увидел. Низкую ленцу в тембре, привычку говорить так, как говорят о бытовых вещах, которые давно надоели, но всё равно приходится делать. В голосе было что-то вязкое, растянутое, словно человек жевал слова так же, как я жевал таблетку, и при этом никуда не спешил.

– Эй… Арсений…

Я услышал это и сразу понял, что это не просьба. Голос не пытался угодить, а обозначал, что меня заметили. Пара слогов, и у меня в голове щёлкнуло, как у пилота, когда приборы дают сигнал, что цель захвачена.

Я не ускорился и не замедлил шаг. Замедление тоже читается, только иначе. Я просто позволил себе остановиться на границе дистанции, где разговор ещё возможен, а внезапная атака уже выглядит рискованной. Повернулся.

И увидел три рыла. Три одинаковых синеватых лица, собранных из одной и той же генетической глины, только характер на них отпечатался разный. Они стояли полукругом, словно случайно, словно просто болтают. Плечи расправлены шире, чем нужно, подбородки приподняты так, что это выглядело привычкой, а не позой. На лице первого читалась усталость, плотная, как грязь, и раздражение от того, что ему приходится жить вот так, в коридоре, тянуть чужое, торговать чужим голодом. Глаза у него были живые, но эта жизнь проистекала из жадности. Жадность всегда понятна и близка многим. Она бодрит и оживляет.

Их руки были пусты. А какими им быть? Инструмент искусственникам не доверяли, оружие запрещено. Но и безоружным старичок опасен, потому что он мог закрыть в прошлый раз базу по рукопашке, а эти ещё опасней, потому что их трое.

Они стояли так, чтобы перекрывать проход, но оставлять мне иллюзию выбора. Я взглянул на второго. Тот держал плечи чуть выше, будто готов в любой момент рвануть вперёд. Глаза у него были как щёлки, прищур, который не выражал хитрость, он выражал привычку смотреть на людей как на добычу. Третий стоял чуть в стороне, ровно там, где удобно подстраховать и ударить с фланга, если разговор пойдёт не так.

И вот в этот момент мне стало ясно, что это быдло. Не потому что они громко ругались или выглядели грязно. Здесь все одинаково чистые внешне, и это делает грязь внутри заметнее. Быдло определяется не одеждой, а тем, что человек выбирает, когда у него есть выбор. Эти трое выбрали отжимать чужое, вместо того чтобы вгрызаться в курсы и набивать себе ресурс. Они выбрали паразитировать.

Голос снова пошёл ленивый, будто он зевает.

– Арсений, ты взрослый парень, сам всё понимаешь. Тут порядок простой, все со старшими делятся. Ты ходишь, таблетки жуёшь, дела свои крутишь, а мы рядом стоим, смотрим, чтоб всё ровно было. Ну так давай, без глупостей, поделился – пошёл дальше.

Он не улыбался. Он даже не пытался играть в доброту. Он просто называл себя старшим, и этого в его картине мира хватало, чтобы чужие таблетки стали его таблетками.

Я не ответил сразу. Дал себе секунду, чтобы оценить расстояние. Дыхание моё было ровным, и это делало голос ровным, а ровный голос не даёт им зацепиться за слабину.

– У меня свои дела… – сказал я. – … старшие.

Я не сказал «отвали». Я не сказал «пошёл». Прямой ответ звучит как вызов, к этому они готовы. Это даёт им право. Я сказал нейтрально.

Первый медленно опустил веки, но жадность никуда не делась. На лице промелькнуло раздражение.

– Подскажем, – влез второй, и в его голосе было больше живости, чем у первого. Он пытался продать мне сказку. – Как тут проходить… быстрее…

Я видел, что он сам не верит в то, что говорит. Рядом, чуть в тени, стоял четвёртый. Тот самый вихрастый. Совсем молодой, которого они до этого держали за горло психологически, и он смотрел на меня так, как смотрят на последнюю возможность не отдавать своё.

Молодой был ещё мягкий. Плечи у него поджаты. Глаза бегают. Руки держат бутылку воды, и пальцы на горлышке побелели от того, как крепко он её сжимает. Он уже понял, что эти трое возьмут своё, но всё ещё надеялся, что можно договориться, можно подмазать, если сыграть правильно. Я видел таких раньше. Они верят в справедливость разговора, в то, что правильные слова могут остановить кулак. Таких ломают первыми, потому что они сами подставляются, пока ищут выход, которого нет.

Я тяжело посмотрел на второго. И от этого взгляда он вздрогнул, потому что понял шестым чувством, что будет дальше. Но произносить выводы вслух не было никакого смысла. Я не стал читать лекции, просто дал им факты.

– Здесь никто не проходит быстрее, – сказал я. – Здесь главное не сломаться и продолжать. Иди вперёд.

Слова вышли спокойно. Я держал лицо, но не строил из себя героя. Просто говорил, как говорят о физике.

Третий хохотнул. Смех у него был сухой, как кашель.

Он не сказал «молодец». Он сказал слово, которое обычно бросают, когда хотят обозначить, что тебя уже записали в список тех, кого будут трясти.

– Умник…

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не из-за безобидного слова, скорее потому, что они пытаются взять меня на социальный рычаг, как будто я обязан им что-то доказать. Но мне-то плевать на них и вообще на всех. Я давно понял, что доказательства нужны только мне самому, когда закрываешь глаза перед тем как уснуть и думаешь о том, как прошёл день.

Я сдвинулся так, чтобы проходить по границе их круга, не задевая, но заставляя их сделать микродвижение. Это микродвижение и есть проверка. Если они не отступают, значит, будет контакт, а наоборот, значит, они тоже меня просчитывают.

Первый сделал полшага в сторону. Ровно столько, чтобы сохранить лицо.

Глаза у него на секунду соскользнули на мой карман, туда, где могли лежать ещё таблетки. Я заметил это. Он тоже заметил, что я заметил.

И в этот момент я понял ещё одну вещь, которую не нужно произносить. Он устал. Он реально устал от этого коридора, от этого вечного давления имперской машины и здешней мерзкой экономики. Но голод и жажда у него были не меньше усталости, а может и больше. И первый заколебался, но жрать хотелось, и хотелось совсем не по расписанию.

И именно будничность и усталость в паре с голодом давили сильнее любого крика. В крике есть эмоция. В привычке только система.

Я прошёл мимо, не ускоряясь. За спиной послышались шаги и приглушённые голоса. Я не оборачивался, но отражение панели у поворота показало достаточно. Как только я ушёл, они переключились на молодого. Добыча здесь плывёт по маршрутам сама, как рыба по течению. Можно просто выбрать рыбное место.