Бездна

– Человек, который не простил отцу уход, – работает на отца?

Она посмотрела на Волкова остро.

– Вы наблюдательны.

– Это моя работа. Была.

– Максим амбициозен. Он решил, что лучший способ доказать отцу, что тот был неправ, – превзойти его на его же территории. Это… не самая здоровая мотивация, я понимаю. Но это его выбор.

– Алиса?

– Алисе тридцать. Она не работает. Живёт на деньги отца. У неё квартира в Хамовниках и привычка тратить больше, чем она зарабатывает. Что, учитывая, что она не зарабатывает ничего, – задача несложная.

В голосе Марины Дмитриевны не было осуждения. Констатация факта, не более.

– Вторая жена – Елена?

– Елена Викторовна, урождённая Панкратова. Тридцать девять лет. Бывшая модель – не самая успешная, но достаточно красивая, чтобы Леонид обратил внимание. У них сын, Артём, ему двенадцать.

– Какие у вас отношения с Еленой?

– Никаких. Мы виделись дважды – на дне рождения Алисы и на похоронах матери Леонида. Оба раза – вежливо и коротко. Она меня не любит. Я её – не ненавижу. Этого достаточно.

Принесли воду. Волков выпил полстакана. Руки всё ещё чуть дрожали, но меньше – коньяк, выпитый у Бирюкова, ещё работал.

– Марина Дмитриевна, – сказал он, – я должен задать вам несколько прямых вопросов. Некоторые из них будут неприятными.

– Задавайте.

– Вы допускаете, что Леонид Андреевич мог организовать своё исчезновение сам?

Она не вздрогнула. Не удивилась. Волков видел, что она ждала этого вопроса.

– Допускаю.

– Почему?

– Потому что последние полгода у Леонида были проблемы. Большие проблемы. Я не знаю деталей – мы с ним не обсуждали бизнес. Но Алиса рассказывала. Максим – молчал, но я видела по его лицу. Что-то шло не так. Проекты, финансирование, партнёры – я не знаю что именно, но Леонид был… напряжён. Алиса говорила, что он стал плохо спать. Что похудел. Что кричал на людей – а он никогда не кричал. Леонид умел злиться тихо. Если он начал кричать – значит, ситуация была серьёзной.

– Финансовые проблемы?

– Возможно. Или не только финансовые. Я не знаю. Именно для этого мне нужны вы.

Волков откинулся на спинку стула. Посмотрел на портрет Пушкина на стене. Пушкин смотрел на него с выражением лёгкой скуки, как будто ему тоже было неинтересно.

– Марина Дмитриевна, я должен быть честен. У меня нет лицензии частного детектива. Нет доступа к базам данных. Нет полномочий допрашивать свидетелей, запрашивать записи камер, получать телефонные распечатки. Всё, что я могу делать, – это разговаривать с людьми и думать. Этого может оказаться недостаточно.

– Этого может оказаться достаточно, – ответила она. – Бирюков сказал, что вы раскрыли дело Маслова. В две тысячи семнадцатом. Убийство, которое следственная бригада из двенадцати человек не могла раскрыть четыре месяца. Вы раскрыли его за три недели. С помощью – цитирую Бирюкова – «одного блокнота, одной карты и отказа верить в очевидное». Это правда?

Дело Маслова. Волков не хотел вспоминать дело Маслова. Не потому что оно было трудным – наоборот, оно было на удивление простым, когда он понял ключ. А потому что дело Маслова было последним делом, которое он вёл до того, как всё рухнуло. До того, как Людмила. До того, как суд. До того, как бутылка стала его единственным собеседником.

– Это правда, – сказал он. – Но это было три года назад. С тех пор я… изменился.

– Все меняются. Вопрос – в какую сторону. – Она достала из сумки конверт. Положила на стол. – Здесь – аванс. Сто тысяч рублей. Наличными. По результатам – ещё. Столько, сколько скажете. Я не бедная женщина, Игорь Сергеевич. Леонид оставил мне достаточно.

Волков смотрел на конверт. Сто тысяч рублей. Для него сейчас – это было состояние. Четыре месяца аренды. Еда. Одежда. Бритвенные станки. Горячая вода – если он заплатит долг.

Но не поэтому он протянул руку и взял конверт.

Он взял его, потому что в голове – там, где тикало – тикало всё громче. Камеры. Тридцать секунд. Тринадцать минут без записи. Человек, исчезнувший из машины. Без следа. Без выкупа.

– Мне нужен список, – сказал он. – Все, кто имел доступ к Дроздову. Семья, партнёры, сотрудники, водитель, охрана. Все. С телефонами.

– Будет завтра утром.

– Мне нужно поговорить с водителем.

– Его зовут Олег Петрович Тарасов. Работает на Леонида девять лет. Он сейчас у полиции – его допрашивают уже четвёртый день, с перерывами. Но я попробую организовать.

– Мне нужно побывать на месте. Рублёво-Успенское шоссе, точка, где остановился «Мерседес».

– Бирюков вас отвезёт. Я договорюсь.

Волков кивнул. Допил воду. Встал.

– Марина Дмитриевна, последний вопрос.

– Да?

– Вы сказали, что не доверяете следствию. Почему?

Она помолчала. Потом сказала – тихо, но твёрдо:

– Потому что Леонид знал людей, которые не хотят, чтобы его нашли. И некоторые из этих людей – в погонах.

Она не стала объяснять. Волков не стал спрашивать. Он кивнул и вышел из кабинета, унося с собой конверт с деньгами и ощущение, что он только что шагнул с обрыва в темноту.

В темноту – это было нормально. Он давно жил в темноте.

Но раньше темнота была пустой.

Теперь в ней что-то было.

Глава 3. Место

Утро двадцать второго октября – пять дней после исчезновения Дроздова – началось с того, что Волков проснулся без похмелья. Это было настолько непривычно, что он несколько секунд лежал, глядя в потолок, и пытался понять, что не так.

Не так было всё. Он не пил вчера вечером. Пришёл домой после встречи с Мариной Дмитриевной, сел за стол, достал блокнот – старый, в клетку, с мятой обложкой – и начал писать. Не связный текст, нет. Слова, стрелки, вопросительные знаки. Схему.

**Дроздов Л.А. – исчезновение 17.10.**

**Рублёво-Успенское шоссе. 09:07–09:22 – камеры отключены.**

**Водитель – Тарасов О.П. – седативный препарат. Инъекция.**

**Охрана – задержка 30 сек. Грузовик на перекрёстке.**

**Выкуп – НЕТ.**

Он подчеркнул последнее слово дважды. Отсутствие требования выкупа – это был ключевой факт. Если цель похищения – деньги, выкуп требуют быстро. Обычно – в первые часы. Каждый час задержки – это риск. Похитители это знают. Четыре дня без требования выкупа означали одно из трёх.

Первое: Дроздов мёртв. Похищение пошло не по плану, жертву убили – случайно или намеренно – и теперь похитители избавляются от тела и заметают следы.

Второе: цель – не деньги. Есть другие причины для похищения. Политические, деловые, личные. Давление на кого-то через Дроздова. Устранение конкурента. Месть.

Третье: Дроздов организовал исчезновение сам. Бежал. От кого или от чего – это другой вопрос.

Волков написал все три варианта в блокноте. Обвёл третий.

Инстинкт – а у следователей, как у хирургов, инстинкт заменяет половину логики – говорил ему, что третий вариант наиболее вероятен. Камеры, отключённые одновременно, – это требует подготовки, технических знаний и доступа. Грузовик, перекрывший перекрёсток в нужный момент, – это требует координации. Седативный препарат, введённый водителю через инъекцию, – это требует медицинских навыков или хотя бы знания анатомии.

Это не было спонтанным нападением. Это была операция. Спланированная, отрепетированная, исполненная с точностью, которая говорила о профессионализме.

Но чей профессионализм? Внешних похитителей? Или самого Дроздова?

Звонок телефона вырвал его из размышлений. Бирюков.

– Я внизу. Через десять минут выходи.

Волков оделся. Те же джинсы, тот же свитер, та же куртка. Но он успел постирать свитер вечером – в холодной воде, руками, в раковине, потому что стиральная машина в квартире отсутствовала. Свитер был ещё влажным, но чистым. Это было что-то.

На улице – всё тот же дождь. Москва в октябре.

Бирюков ждал в машине. На пассажирском сиденье – бумажный пакет.

– Завтрак, – сказал он. – Два бутерброда и кофе. Ешь.

Волков ел, пока они выезжали из города. Бутерброды – с сыром и ветчиной, самые обычные, из ближайшей «Пятёрочки» – показались ему лучшей едой, которую он пробовал за последние месяцы. Кофе – горячий, сладкий – обжёг язык, но Волков пил жадно, обеими руками обхватив стакан.

Бирюков молчал. Он вёл машину спокойно, уверенно, обеими руками на руле, и молчал. Это было одно из его лучших качеств – умение молчать, когда молчание нужнее слов.

Они выехали на Рублёво-Успенское шоссе. Москва осталась позади – за МКАД-ом дождь перешёл в туман, и деревья по обочинам стояли в молочной мгле, как призраки.

– Место – через четыре километра, – сказал Бирюков. – Я узнал точные координаты. Между посёлком Раздоры и поворотом на Барвиху.

– Следственная группа?

– Я проверил. Место осмотрели в день исчезновения. Криминалисты отработали – без результатов. На асфальте – никаких следов торможения, никаких следов другой машины. «Мерседес» стоял на обочине, как будто водитель просто остановился передохнуть. Никаких свидетелей – шоссе в этом месте проходит через лесной массив, до ближайших домов – четыреста метров.

– Четыреста метров, – повторил Волков. – Лес?

– Смешанный. Берёзы, ели. С обеих сторон шоссе. Густой.

– Пешком через лес – четыреста метров до жилья. Сколько это по времени?

– Минут десять. Может – пятнадцать, если через подлесок.

– Значит, теоретически Дроздов – или тот, кто его забрал, – мог уйти через лес к жилому посёлку. Или к другой машине, припаркованной на параллельной дороге.

– Теоретически – да. Практически – следственная группа прочёсывала лес. Ничего не нашли. Ни следов, ни вещей, ни обломков.

– Октябрь. Дождь. Почва мягкая. Следы должны были остаться.

– Должны были. Но не остались.

Волков молчал. Он смотрел на дорогу – мокрый асфальт, двойная сплошная, отбойник слева, лес справа – и думал.

Бирюков притормозил.

– Вот здесь.

Обочина. Ничем не отличающаяся от десятков других обочин на этом шоссе. Асфальт, гравий, мокрая трава, за ней – лес. Деревья стояли стеной, сомкнув кроны, и даже в бледном дневном свете между стволами было темно.

Волков вышел из машины.

Воздух пах мокрой землёй, прелыми листьями и бензином от проезжающих машин. Шоссе здесь было прямым – видимость вперёд и назад составляла метров триста, дальше дорога уходила в плавный поворот. Полос – четыре, по две в каждую сторону. Разделительная – бетонный отбойник.

Волков стоял на обочине и смотрел.

Камера – вон, на столбе, в ста метрах. Обычная дорожная камера, серый короб с объективом, направленным на проезжую часть. Не работала в тот день. Как и три других в радиусе двух километров.

Он подошёл к столбу. Посмотрел вверх. Камера висела на высоте четырёх метров, на металлическом кронштейне. К столбу шёл кабель – толстый, чёрный, в пластиковой оплётке, уходящий в землю. Рядом с основанием столба – металлический шкаф, запертый на замок. Коммутационный шкаф, где кабель подключается к распределительной линии.

Волков присел на корточки. Посмотрел на замок. Обычный навесной, без следов взлома.

Но.

Он заметил кое-что. На земле, рядом с основанием шкафа, – след. Не отпечаток ноги – скорее вмятина, как будто кто-то ставил что-то тяжёлое. Прямоугольное. Размером с… сумку? Кейс?

– Костя, – позвал он.

Бирюков подошёл.

– Видишь? – Волков показал на вмятину.

– Вижу. Что это?

– Не знаю. Но это свежее. Дождь идёт четвёртый день, а вмятина чёткая. Значит, оставлена недавно. Может быть – в день исчезновения. Кто-то ставил сюда что-то тяжёлое, рядом с коммутационным шкафом.

– Оборудование для глушения сигнала?

– Или для перехвата. Или для отключения. Камеры подключены к сети через оптоволокно. Если кто-то подключился к кабелю в этом шкафу и подал сигнал на отключение… это возможно?

Бирюков достал телефон.

– Я узнаю. У меня есть знакомый в «Ростелекоме» – на техническом уровне, не в руководстве.

– Узнай. И ещё – выясни, кто обслуживает эти шкафы. У кого есть ключ от замка.

Волков выпрямился. Огляделся.

Лес. Тёмный, мокрый, молчаливый. Деревья стояли так густо, что уже в десяти метрах от обочины не было видно ничего – только стволы, ветки и бурая подстилка из палых листьев.

– Я войду в лес, – сказал Волков.

– Зачем? Криминалисты уже…

– Криминалисты искали следы. Я ищу маршрут.

Он шагнул с обочины на мокрую траву. Ботинки – старые, с потрескавшейся подошвой – сразу промокли. Плевать. Он шёл вперёд, раздвигая ветки, перешагивая через корни, и считал шаги.

Десять. Двадцать. Тридцать.

На тридцатом шаге он остановился.

Земля здесь была мягкой – не грязь, но близко. И в этой мягкой земле он увидел то, чего не нашли криминалисты, – потому что они искали в другом месте.

Колея. Две параллельные полосы, продавленные в листве и грунте. Узкие, ровные, с расстоянием между ними – Волков измерил на глаз – около шестидесяти сантиметров. Не от машины – от машины колея была бы шире. Не от телеги – слишком ровные.

Квадроцикл.

Или мотовездеход. Что-то маленькое, маневренное, способное проехать через лес по бездорожью. Что-то, на что можно посадить человека – или погрузить бессознательное тело – и увезти от шоссе через лес к параллельной дороге за четыреста метров.

Волков присел. Провёл пальцем по краю колеи. Земля была влажной, но профиль протектора – различим. Глубокий, агрессивный, как у вездеходной резины.

Он достал телефон. Сфотографировал колею – три кадра с разных углов. Потом пошёл по ней дальше, вглубь леса.

Колея вела прямо – удивительно прямо для лесного маршрута. Как будто тот, кто ехал, знал дорогу. Знал, где между деревьями достаточно места для проезда. Знал, где нет упавших стволов, где нет ям. Значит – проехал этот маршрут заранее. Разведал.

Через двести шагов колея вывела его на грунтовую дорогу – узкую, разбитую, почти невидимую с шоссе. Дорога шла параллельно Рублёвке, петляя между деревьями, и через триста метров выходила на улицу посёлка – Волков увидел забор, крышу дома, ворота.

Он стоял на этой грунтовой дороге, мокрый, с грязными ботинками, с каплями дождя на лице, и чувствовал то, что не чувствовал три года.

Азарт.

Нет – не азарт. Слово было неправильным. Скорее – ясность. Мир, который последние три года был мутным, расплывчатым, затянутым алкогольной дымкой, вдруг обрёл контуры. Резкие, чёткие контуры. Колея в лесу. Коммутационный шкаф с замком без следов взлома. Грузовик на перекрёстке. Тридцать секунд.

Кто-то – умный, подготовленный, знающий маршрут Дроздова, имеющий доступ к системе видеонаблюдения – спланировал и осуществил операцию по извлечению человека из движущегося автомобиля на оживлённом шоссе. Сделал это за тридцать секунд. Увёз жертву – или добровольного участника – через лес на квадроцикле к параллельной дороге, где, вероятно, ждала другая машина.

Профессионально. Почти идеально.

Почти – потому что идеальных преступлений не бывает. Бывают ненайденные улики. И колея в лесу – это была улика, которую криминалисты не нашли, потому что искали ближе к шоссе, а не в двухстах метрах от него.

Волков вернулся к машине. Бирюков курил, прислонившись к капоту.

– Нашёл? – спросил он, увидев лицо Волкова.

– Нашёл. Колея от квадроцикла. Через лес, к грунтовой дороге, к посёлку. Двести метров от шоссе.

Бирюков выбросил сигарету.

– Криминалисты не нашли.

– Криминалисты искали рядом с дорогой. А нужно было искать дальше. Тот, кто это сделал, знал, что будут искать рядом. Поэтому маршрут через лес начинается не от обочины – от точки в тридцати метрах от шоссе, куда нужно дойти пешком.

– Значит, схема такая: останавливают машину, усыпляют водителя, забирают Дроздова, несут – или ведут – тридцать метров до квадроцикла, дальше – через лес к грунтовке, там – другая машина.

– Всё это – за тридцать секунд, пока охрана задержана на перекрёстке. Плюс время на то, чтобы скрыться по грунтовке, пока охрана разбирается с неподвижным «Мерседесом». Ещё минуты три-четыре. Итого – четыре-пять минут на всё.

– Это возможно?

– Возможно. Если участвуют минимум трое: один ведёт грузовик, один работает с водителем и Дроздовым, один – на квадроцикле. Возможно – четверо, если учитывать того, кто отключил камеры.

– Профессионалы.

– Очень.

Они сели в машину. Бирюков завёл двигатель. Волков смотрел на лес за окном и думал.

– Костя, мне нужна информация о бизнесе Дроздова. Всё, что можно найти в открытых источниках. Судебные дела, тендеры, партнёры, конкуренты. Особенно – последние полгода.

– Сделаю.

– И ещё. Марина Дмитриевна говорила, что у Дроздова были проблемы. Что он изменился. Кто мог знать о его проблемах больше, чем бывшая жена?

Бирюков подумал.

– Партнёр. У Дроздова есть деловой партнёр – Виктор Рудольфович Шахов. Они вместе с конца девяностых. Шахов – финансист, теневая сторона бизнеса. Дроздов строит, Шахов считает деньги. Если у Дроздова были проблемы – Шахов знал о них первым.

– Организуй мне встречу.

– Попробую. Но Шахов – не тот человек, который разговаривает с незнакомцами. Тем более – с бывшими следователями без лицензии и полномочий.

– Скажи ему, что я от Марины Дмитриевны.

– А если он спросит, в каком качестве?

Волков посмотрел на Бирюкова.

– Скажи, что в том самом.

Они ехали обратно в Москву. Дождь не прекращался. Волков закрыл глаза и прислонился головой к стеклу. Холодное стекло, вибрация двигателя, шум дождя – всё это было привычным, успокаивающим. Как колыбельная для мозга, который только что начал просыпаться после трёхлетнего сна.

Он думал о Дроздове. О человеке, которого он никогда не видел, но которого уже начинал чувствовать – по обрывкам информации, по словам бывшей жены, по характеру его исчезновения.

Дроздов был контролёром. Человеком, который привык управлять ситуацией. Выбирал жену – бросил, когда перестала соответствовать. Строил бизнес – с нуля, системно, десятилетиями. Жил в Барвихе – в крепости, за забором, с охраной. Такие люди не становятся жертвами случайности. Они либо контролируют происходящее до конца, либо – теряют контроль, и тогда происходит катастрофа.

Что произошло с Дроздовым – контролируемое исчезновение или катастрофа?

Волков не знал. Пока.

Но он знал, что начнёт с Шахова. Деловой партнёр – это зеркало. Человек, который видит то, что скрыто от семьи. Финансы, долги, враги, тайные договорённости. Если у Дроздова были проблемы – Шахов знает, какие. Если Дроздов сбежал – Шахов знает, от чего. Если Дроздова убили – Шахов, возможно, знает, кто.

А если Шахов не захочет говорить – это тоже будет ответом. Молчание – всегда ответ. Иногда – самый громкий.

Они въехали в Москву. МКАД, пробки, фуры, рекламные щиты. Город проглотил их, как кит проглатывает планктон – безразлично, не заметив.

Бирюков высадил Волкова у дома.

– Я позвоню, когда договорюсь с Шаховым, – сказал он.

– Спасибо, Костя.

– Не благодари. Ещё не за что.

Волков стоял на тротуаре и смотрел, как «Пассат» уезжает. Потом поднялся в квартиру. Сел за стол. Открыл блокнот.

Нарисовал схему. В центре – Дроздов. Вокруг – имена. Марина (первая жена). Елена (вторая жена). Максим (сын, работает на отца). Алиса (дочь, живёт на деньги отца). Шахов (партнёр). Тарасов (водитель).

Стрелки, связи, вопросы.

Кто знал маршрут Дроздова в то утро?

Кто имел доступ к системе видеонаблюдения на шоссе?

Кто мог организовать грузовик на перекрёстке?

Кто имел мотив?

Мотив. Это было самым важным. Всё остальное – камеры, квадроциклы, седативные препараты – это инструменты. Инструменты можно купить. Мотив нельзя купить. Мотив – это то, что заставляет человека действовать.

Деньги? Возможно. Дроздов был богат.

Месть? Возможно. Дроздов занимался бизнесом тридцать лет, и в таком бизнесе враги – неизбежны.

Страх? Возможно. Если Дроздов сбежал сам – значит, он чего-то боялся. Чего-то настолько страшного, что предпочёл исчезнуть.

Волков писал, думал, рисовал стрелки. Потом положил ручку.

Посмотрел на шкаф под раковиной, за дверцей которого стояла последняя бутылка.

Не встал.

Вместо этого – лёг на диван, натянул одеяло и закрыл глаза.

Он заснул через двадцать минут. Впервые за три года – без водки.

Ему снилась Людмила. Она стояла в дверях их старой квартиры – той, на Таганке, где они жили десять лет – и смотрела на него. Не с упрёком, не с любовью, не с жалостью. С тем выражением, которое он так и не смог расшифровать – ни тогда, когда она была жива, ни потом, когда она ушла. Выражение, которое говорило: «Ты мог бы. Но не стал».

Он проснулся в четыре утра. Сел на диване. В квартире было темно. Кран капал.

Волков встал. Подошёл к раковине в ванной. Закрутил кран – сильно, до упора. Капать перестало.

Потом сел за стол и снова открыл блокнот.

Глава 4. Партнёр

Виктор Рудольфович Шахов согласился на встречу, но на своих условиях. Не в ресторане, не в офисе – в машине. Волков должен был прийти на парковку торгового центра «Метрополис» на Ленинградском шоссе ровно в четырнадцать ноль-ноль и ждать.

– Параноик, – сказал Бирюков по телефону. – Но умный параноик. Он согласился только потому, что я упомянул Марину Дмитриевну. Видимо, уважает.

Волков пришёл в тринадцать пятьдесят. Стоял на парковке – огромной, полупустой в будний день – и ждал. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым, низким, давящим.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль к нему подъехал чёрный «Рэндж Ровер» с тонированными стёклами. Задняя дверь открылась.

– Садитесь, – голос изнутри.

Волков сел.

В машине – кожаный салон, запах дорогого табака, негромкая музыка из динамиков – что-то классическое, Волков не разобрал. На заднем сиденье, рядом с ним, – мужчина.

Шахову было около шестидесяти, но он принадлежал к тому типу людей, которые не стареют, а как бы засыхают. Худой, жилистый, с длинным узким лицом, с тонкими губами и маленькими глазами, утопленными глубоко под надбровными дугами. Глаза были серыми – холодными, как вода в ноябрьской луже. Одет – в тёмно-синий костюм без галстука, белая рубашка расстёгнута на две верхних пуговицы.

Он смотрел на Волкова без выражения. Как смотрят на предмет мебели – оценивая, нужен ли он, и если нужен – куда поставить.

– Волков, – сказал Шахов. Не вопрос – констатация.

– Игорь Сергеевич.

– Я знаю, кто вы. Я навёл справки. Бывший старший следователь Следственного комитета. Уволен в две тысячи двадцать первом по результатам служебной проверки. Формулировка – «дискредитация должности». Фактически – алкоголизм и неподчинение руководству. Двое детей – сын и дочь – живут с бывшей женой. Бывшая жена – Людмила Волкова, скончалась в январе две тысячи двадцать второго года. Рак поджелудочной железы. Диагноз поставлен слишком поздно – четвёртая стадия. Вы не были на похоронах.

Каждое слово – как игла. Точно, холодно, без садизма. Просто факты, выложенные на стол, как карты.