Истории Антонины Найденовой. 8. Месть кентавра

– Весовой дозатор. Мешок под него ставят и ссыпают, сколько надо. А может и не дозатор. Хрен его знает, – откликнулся Бычков.

Время шло, а из двери никто не появлялся.

– Наум, чего ждем? Пошли, зайдем, поищем. Я ж Назара знаю, – предложил Бычков.

– Пошли…

Но дверь снова открылась. И опять появился знакомый мужичок.

– А-а… Это вы?.. Еще здесь?.. – удивился он.

– Что значит – еще? – удивился и Наум.

– Времени много прошло… Часа два уже…

– Зови Назара! – не выдержав, прикрикнул на него Бычков.

– Кому Назар нужен? – в дверях появился еще один мужчина.

Смуглый, чернявый и тоже не внушительного вида. Похожий больше на работника, что на полях картошку копают. Лицо и кисти рук обветренные, с коричневым загаром, и глаза, прищуренные от яркого солнца – в бороздках светлых морщинок.

– Прош, ты иди, последи за температурой отжима!

Мужичок кивнул так, что его опять повело назад в дверь.

– Что, еще жмых нужен? Или – за маслом? – узнал Назар Бычкова.

– Нет. Масло еще есть. Лузга нужна, – авторитетно объяснил Бычков. – Расширяю ассортимент.

– Вешенки будешь разводить?

– Попробую, – неопределенно сказал Бычков, не поняв, о чем идет речь.

– Дело-то, вроде и простое, а ума требует! – критически оглядев приехавших, сказал Назар.

– Не пройдешь через дело – не станешь умнее! – ответил Бычков.

– Разговор двух китайских мудрецов, – тихо хмыкнула Тоня.

Но Назар услышал. Скользнул взглядом по ее юбке, по белым туфелькам на мокрой щебенке, усмехнулся…

– Ну пошли за лузгой!

Они вошли вслед за Назаром в помещение с твердым бетонным полом.

– Маслобойный цех. Вот здесь и давка, и фильтрация, – по пути привычно объяснил Назар, кивнув на какое-то оборудование в свежей зеленой краске. Рядом на стульчике сидел Проша, неотрывно смотря на движущуюся ленту.

– Семенорушка! – вдруг отчетливо сказал он, когда они проходили мимо. Тоня удивленно глянула на него. Назар опять усмехнулся.

Вошли в следующее помещение. Здесь были кучей навалены блестящие куски жмыха. Назар остановился, поднял с пола длинную узкую палку и засунул ее в середину кучи. Примерно так водители проверяют уровень масла в машине с помощью щупа. Недолго подержал, достал, сжал в руке, повел ухом, как будто прислушиваясь.

– Температуру проверяю, – бросил коротко.

– По Фаренгейту или по Цельсию? – с иронией спросил Наум.

– И сколько градусов? Какая температура? – поддержала его шутку Тоня.

– Нормальная. Тридцать шесть и шесть, – Назар, усмехнувшись, отбросил в сторону палку и пошел дальше. В соседнем помещении вверху по одной стене были развешены туго набитые мешки. К ним как будто приклеились гроздья грибов с бежевыми шляпками.

– Вот наши вешенки! Выращиваем на лузге! – показал на них рукой Назар. – А вот и лузга в мешках затарена, – кивнул он на грязные, плотно забитые мешки, с торчащим сверху веером драных полипропиленовых ниток.

– Сколько мешков надо?

– Для начала… мешков пять.

– Берите!

Бычков, ухватил сразу два мешка и, прижав к себе, потащил к выходу. Тоня потянула мешок вверх, пробуя на вес. Он был не тяжелый. Наум, тем временем, рассчитывался за покупку.

– И сколько человек работают на заводе? – спросил он, рассчитавшись.

– Втроем справляемся.

– Вы только масло давите из семечек или еще чем занимаетесь? – поинтересовалась Тоня просто так.

А Назар почему-то насторожился, хотя и не подал виду, но Тоня почувствовала его настороженность.

– Ну не колбасу же делаем, – фальшиво засмеялся он.

– А почему нет? Кормить, есть чем. Вон жмыха сколько! Можно свинюшек держать.

– Не, я свиней не люблю! – усмехнулся Назар и осклабился, показав красивые белые зубы. Бычков, вернувшийся за остальными мешками, увидел их – и желание заработать деньги на такие же стало еще сильнее. Не дожидаясь, он схватил еще два мешка и потащил к выходу. Еще один мешок взял Наум. Пошли назад…

На лестнице зеленого агрегата стоял уже не Проша, а тощий мужик в комбинезоне и сыпал из мешка полосатые семечки в воронку семенорушки. Машина гудела и дрожала…

Вышли во двор. Там на досках сидел Бычков и, морщась, задирал штанину. Из-под нее текла кровь.

– У-ё… У-ё… – монотонно повторял он

– Что случилось?

– Да вот уселся на доску, а она перевернулась, и я на арматуру грохнулся!

– У вас аптечка есть? – спросила Тоня.

– Нету! Зачем? – пожал плечами Назар.

– Как зачем? – удивилась Тоня. Назар молча и тоже удивленно смотрел на нее.

– Ну а вода?

– Это у соседей! – неопределенно кивнул Назар за ограждение.

– Как вы здесь без воды работаете? – недоверчиво посмотрела она на него.

– Работаем…

– А есть, где хоть салфетку намочить?

Назар опять пожал плечами. Тоня поняла, что он не хочет пускать туда, где есть вода. Тогда она достала из сумки бумажные салфетки и стала прикладывать к ране на ноге Бычкова. Потом, стянув с головы платок, забинтовала ногу Бычкова поверх бумажной повязки.

– Здесь же птицеферма где-то недалеко. А там поликлиника есть. Я на щите надпись видела! – вспомнила она. – Как туда доехать?

– А-а… Это, где усадьба? Там, где до революции барин жил? Не знаю, есть ли там поликлиника?

– А доехать как?

– Не знаю.

– Работаешь здесь, а ничего не знаешь! – морщась, бросил Бычков.

– Я знаю! – сказала Тоня. – Едем назад, к развилке. А там – по направлению стрелки. Поехали! А то наш Бычков кровью изойдет.

Назар тем временем осмотрел «Волгу», поцокал языком.

– Хорошая машина. Вместительная, много места! У меня-то вон… – презрительно махнул он рукой на «Жигуленка», примостившегося в луже.

Наум сел за руль.

– Ну давай!.. – пристукнул рукой Назар по капоту поехавшей машины.

В поликлинике бывшей птицефермы

Поликлинику нашли быстро.

– Это в бывшем правлении птицефермы! Желтый, штукатуренный дом. Приметный. На Лесной… – объяснила местная жительница.

Здание бывшего правления и бывшего барского дома было действительно приметным. Даже с облупившейся штукатуркой оно выглядело солидным и основательным. Двухэтажное, с колоннами, с башенкой-эркером.

Машина въехала в распахнутые ворота с железной решеткой на щербатых кирпичных столбах. Подъехали поближе к главному входу. К нему вел небольшой портик с балконом наверху. На заржавленной кованой решетке, приглядевшись, можно было различить вензель из переплетеных букв С и П.

Главный вход был заложен кирпичной кладкой. Входить в здание надо было сбоку, в пробитую в стене дверь с козырьком. Дверь и козырек были обиты железом.

На вывеске на стене можно было разобрать слова: «Птицеферма «Птичная». Поликлиника».

Бычков, придерживая повязку из шелковой косынки, двинулся к дому. Тоня его сопровождала. Поддерживала под руку. Наум остался ждать в машине. Из железной двери выглянула тетка в белом халате и белой косынке.

– У нас раненый! – крикнула Тоня. – Помощь нужна!

– Давайте, давайте сюда! Василий Фомич на месте…

Поликлиника находилась на первом этаже. На двери была наклеена бумажка, на которой от руки было написано одно слово: «Здравпункт».

Бычков сел на кушетку, и тетка занялась ногой: размотала шелковый платок, темный от крови, бросила его на черный дерматин сиденья, сняла окровавленные бумажные салфетки.

Из соседней комнаты вышел невысокий пожилой мужчина в белом халате, в медицинской шапочке и в очках. Усы и бородка его были аккуратно подстрижены.

– Здравствуйте, доктор! – поздоровалась Тоня.

– Фельдшер, – строго, но вежливо поправил он. – Что у вас?

– Да вот, сел неудачно. На прут напоролся, – смущенно объяснил Бычков. Фельдшер подошел, глянул…

– Клава, обработай ногу, – коротко отдал приказ и, сев за стол, открыл тетрадь приема больных.

– А я пока запишу данные больного, – он взял авторучку.

Бычков сопел на кушетке, пытаясь не ойкать: Клава решительно обрабатывала рану перекисью. Тоня диктовала данные «больного». Записав, что «больной» из Москвы, фельдшер повернулся в сторону кушетки и спросил:

– А что вы здесь делаете?

– Вот за материалом для работы приехали.

– Это за каким?

– Отходы производства у Назара приобретаем, – нагонял туману Бычков.

– Что за отходы такие ценные у Назара? – пожал плечами фельдшер.

– Ну это там, на заводе, где масло из подсолнечника делают. Тут недалеко. А что?

– Просто интересуюсь. Сейчас ведь, чем только не занимаются! Удивляться не успеваешь. Вот раньше здесь птицеферма была. Люди честно трудились. О пенсии мечтали. Деньги какие-то копили к ней. На сберкнижке… И вдруг р-р-раз! И ты – никто! Просто вот никто! Ноль! И деньги, что копил, чтобы внукам на учебу, себе – на похороны. Фьюить! Нету их. Прожил свою жизнь зря. Потому, что то, что ты делал, оказалось никому не нужно. Жизнь твоя оказалась никому не нужна. Потому что в Совке жил. Слово-то какое! Со-вок. Презирают, что ты честно жил, работал, воевал! Потому что это, оказывается, было никому не нужно. И дети тебя уже стесняются, а некоторые и презирают: «Что ж ты, жизнь прожил, а ничего не нажил!» – фельдшер захлопнул свою тетрадку и прихлопнул по ней рукой.

– Я с вами полностью согласен. Я вот тоже! Даже прокламации расклеивал. Меня органы забирали… – заторопился реабилитировать себя Бычков. Фельдшер понимающе покивал и повернулся к Тоне.

– А вы, что же – его супруга?

– Нет. Я – соседка.

– Извините, сколько я должен? – Бычков встал с кушетки с уже забинтованной ногой.

– Нисколько.

– Спасибо, конечно… – растерялся Бычков и осторожно поинтересовался: – Только почему – нисколько? Ведь сейчас все зарабатывают, как могут. Вот недавно на рынке меня «братва» отоварила: не заплатил им, мотылем торговал. А за что им платить? Хотя бы рынок подметали или еще что делали. А то – плати им: это – наш рынок, говорят. Гады!

– Но я же – не из братвы! – улыбнулся фельдшер.

– Ну да. Извините. Спасибо еще раз! И вам, Клавдия, тоже спасибо! Тогда мы пойдем? Тонь, – позвал Бычков, идя к двери. Клава поддерживала его под руку. Хотя это уже было лишним. Бычков шел сам.