Истории Антонины Найденовой. 6. Федул Ветреник

Загородили проход демонстрантам – встретили щитовым строем «черепаха» омоновцы с дубинками! У них – дубинка, а у пролетариата оружие – булыжник! Даже скульптура такая есть в Третьяковке, где пролетарий выламывает булыжник...

– А что! И справились бы... Да хорошей организации не было!

– Выхолостили, гады, праздник! Лишили живого, отбросили самое ценное и плодотворное, – возмущались потом в сквере.

– За что боролись, кровь проливали? – возмущенно кричал и Бычков.

– Когда это вы кровь свою проливали, Юрий Валентинович? – подначил его худой интеллигент-демократ.

– Проливал-проливал! – засмеялся другой и похлопал Бычкова по плечу. – Только не свою проливал... чужую, когда ментом усмирял народ на праздник. Так говорю?

Кузя подождал, пока сердитый сосед отойдет от дома подальше и вышел. На лестнице он встретился и расшаркался с сердечной подругой Капитолины Кузьминишны. Подруга с бумажными белыми розами в руке чинно поднималась по ступенькам в образе серьезной дамы Светланы Леонидовны.

Кузе она нравилась в образе Светки, отвязной веселой девчонки, которая за словом в карман не полезет. Светкой она была похожа на кошку. Глаза круглые, зеленые, любопытные, с чертовщинкой. И губы при улыбке расползались по-кошачьи – до ушей. И фамилия у нее какая-то кошачья. Брыльская. А рыжие легкие кудри на голове всегда были в каком-то затейливом беспорядке, как будто после кошачьей драки. Светка могла и подраться за справедливость. Если это касалось лично ее. И мстить она умела. Многоликая подруга.

Капитолина Кузьминишна – другая. Она – однолика. Она – всегда Капитолина Кузьминишна, даже когда ее называют Капой или Капочкой. Она, наверное, и родилась сразу Капитолиной Кузьминишной. Она старше подруги и драться не будет, но может врезать словом. Наотмашь. Всегда постоит за себя. В ней тоже присутствует агрессивное возбуждение. Только не легкомысленное, как у Светки, а серьезное. И похожа Капитолина Кузьминишна на ньюфаундленда – или, на водолаза, по-нашему.

Как подруги только уживаются вместе, такие разные?

«Не особо-то и уживаются...» Кузя стоял на остановке троллейбуса и глядел им вслед. Они что-то бурно выясняли между собой. В руке у Капитолины Кузьминишны был узелок с куличом. Светлана Леонидовна несла в одной руке корзинку с крашеными яйцами, в другой – бумажные цветы. Из-за этих цветов-яиц они и поцапались. И Светка нести их не хотела, и Капа – тоже. Две интеллигентные дамы несут крашенки с бумажными цветами! Смешно!

Да и освящать кулич они шли в церковь первый раз! И поэтому им было немного неловко, как бывает всегда, когда что-то делаешь в первый раз и не знаешь, как делать правильно и надо ли вообще это делать.

В коммунальной квартире после ухода соседей установилась непривычная тишина. В клетке тихо чистил свои перья попугай Ара. Лишь в открытую форточку со двора доносились детские голоса.

Писатель в коммуналке

Бычков вернулся в квартиру первый. Он уходил на первомайскую демонстрацию беспощадный к власти, как к врагам рабочего класса. А пришел вялый и сдутый, как шарик, болтающийся на веревочке в руке. В этом была виновата весна с теплыми ветрами Федула. Для настроя на беспощадность к врагам нужна зима, нужны вихри! Снежные и враждебные, хлещущие в лицо колючим снегом под грозную четвертую симфонию Чайковского, музыка которой зовет на борьбу с судьбой, зовет на сопротивление силам, мешающим счастью!.. – такие слова он услышал однажды по радио, после того как переключил песню про «зайку и глазик».

Несмотря на отсутствие у Бычкова музыкального образования, он был воспитан на советской эстраде, где хорошими голосами, грамотно пели певцы и певицы, которые сами песен не писали, а исполняли написанное профессиональными композиторами и поэтами. За душу брало! Эта культура эстрады была прочно привита с детства, и сегодняшняя попса вызывала у него отторжение. Как при трансплантации чужеродного органа.

Симфонию Бычков тогда слушал впервые. После слов диктора о борьбе с судьбой, о сопротивлении враждебным силам музыка приобретала смысл и образность. Он даже ясно представил себя, идущим в снежном вихре с алым бантом на груди. «Вот идут державным шагом… Впереди голодный пес...»

Бычков привязал шарик за веревочку к прутьям клетки. Сдутый шарик безжизненно повис. Стало еще грустнее.

– И демонстрация так себе... – безнадежно махнул он рукой. – Одни старики-пенсионеры... И какой-то пе.рила с лозунгом «Мир – Труд – Жвачка!»

Бычков достал из холодильника бутылку водки.

– Отпразднуем?

Попугай Ара отвернулся к окну.

– Как хочешь! – Бычков выпил, занюхал букетиком кинзы, приготовленным Капой для салата, прислушался к себе. Ничего не услышал. Его неразборчивый внутренний голос заглушал громкий радостный голос радиоведущей.

– Замечательный Праздник Весны и Труда! Воздух напоен... – голос захлебывался радостью, – ... яблоня, вишня, сирень, черемуха...

Бычков подошел и выключил радио. Стало тихо.

– Черемуха… – вдруг пригорюнился он. – Помню... Кусты белой душистой черемухи у бабкиного дома в палисаднике. И я – молодой, сильный. И Людка молодая, веселая, с белым букетом. Всё помню. Казалось, совсем недавно это было. А вот уже сижу один, никому не нужный...

Стало обидно... до боли в сердце. Бычков налил еще, выпил. Боль не проходила. Он посидел, подождал и внезапно стукнул кулаком по столу.

– Почему не нужный... – встал, прошел по кухне спортивным шагом, взмахнул сильной рукой: – Надо бороться! По-революционному! Как в кино! – настроение улучшалось. – Какие были фильмы про революционную борьбу? Был такой старый фильм «Заре навстречу», – вспомнил Бычков. – По телику показывали. Там большевик Сапожков после окончания срока ссылки занимался в Сибири революционной пропагандой и агитацией. Ему жена помогала, Варя. Красивая актриса ее играла.

– Погоди, Ара! – Бычков сходил к себе в комнату, принес тетрадь и карандаш, уселся за свой стол, накатил еще одну рюмку, опять занюхал букетиком кинзы… И вдохновение пришло!

– Верхи не хотят управлять по-старому, а низы не хотят жить по-новому? Это что же? Революционная ситуация выходит! Так?

– Р-р-ревор-рюция! – закричал попугай и так захлопал крыльями, что красный шарик, бессильно висевший, весело взлетел.

– Молодец, Ара! Понимает. Потому что из Америки. Там тоже пролетарии есть. Рот фронт! – поднял в приветствии сжатый кулак Бычков, подошел к клетке и подлил в корытце попугая свежей водички. Тот тут же стал мыться.

– Умывается, как кошка, – полюбовался он на него. Настроение у Бычкова достигло таких высот, когда всё вокруг кажется правильным и справедливым по отношению к себе. И ты сам – сильный и смелый. И впереди у тебя светлое будущее. Ему даже захотелось запеть свою любимую: «Я в весеннем лесу пил березовый сок...»

Но Бычков поборол себя: недостаточно революционная песня! Он встал в центре кухни, как на броневике или, на худой конец, на танке Т–34 и сказал:

– То, что низы не хотят жить так, как сейчас живут, это точно. Всегда так и везде. Плохо живут рабочие. Особенно сейчас. Заводы позакрывали. Людей – на улицу. Денег нет. Конечно же, пролетарии хотят изменений своей жизни в лучшую сторону. Это понятно.

– А верхи? – показалось, что спросил попугай.

– Верхи? Наша власть? – задумался Бычков, потом развел руками: – У нее-то как раз всё хорошо! И правят в свое удовольствие, и всё могут, и разобрали меж собой наше народное! И теперь и сыты, и деньги есть, и что бы не сделали, какую бы хрень не наворотили – всегда оправдание найдется. Журналюги за деньги всегда в их пользу всё объяснят. И суды за них. И менты продажные. И попса звездная наша. Деньги стругают! То, о чем мечтали! Ну так как, есть признаки революционной ситуации, а Ара?

– Ревор-рю... – поддержал попугай и захлопал крылья.

Тут в дверь позвонили, и Бычков пошел открывать, в раздумьях не обратив внимание на предупреждение, которое сам повесил и которое гласило:

Не впускать чужого!

Он подошел и открыл дверь…

На пороге стоял веселый Наум. Одной рукой он держал бутылку водки, а другой прижимал к груди газетный сверток.

– С праздничком, что ли!

Пошли на кухню. Наум выставил бутылку на стол, разворошил сверток и осторожно извлек из него горшок с шипастым кактусом.

– Вот держи! Подарок тебе к Первомаю! – вручил он кактус Бычкову. – На тебя похож!

– И чем это? – Бычков осторожно взял подарок в руки.

Кактус был красивый. На остриях темно-зеленых, глянцевых ребер торчали в разные стороны мощные золотистые колючки. На верхушке кактуса они густо сливались в желтенькую шапочку.

– Чем похож? Такой же колючий, как и ты, когда трезвый. Поэтому сразу предлагаю выпить! Кстати, у растения есть имя. Его зовут эхинокактус.

– Эхинококк – род ленточных червей. Личинки эхинококков – опасные паразиты человека, вызывающие эхинококкозы, – вдруг сказал кто-то высоким надтреснутым голосом.

Бычков испуганно глянул за спину Наума. За ним стоял незнакомец, весь в черном и в шляпе. Как он вошел, он и не заметил. Мнительным Бычков не был. Но после слов про червей-паразитов у него в желудке появились неприятные ощущения. Он тут же поставил кактус на подоконник, брезгливо посмотрел на ладони и непроизвольно вытер их о себя.

– Познакомьтесь!

– Осип Бролер. Писатель, – мужчина снял шляпу и с достоинством кивнул.

– Я подумал – санитарный врач. Про червей-то откуда знаете? – хмуро спросил Бычков.

– Всё знать – его кредо! – ответил за писателя Наум и пояснил: – Его поэт Митя Коровин в редакцию привел.

– Меньше знаешь – крепче спишь! А он, значит, совсем не спит? – отомстил писателю за червей нетрезвый, но всё равно, колючий Бычков.

– Спит, спит! И еще как! – опять ответил за писателя Наум. – Тебе еще предстоит в этом убедиться.

– Это как это?

– Потом... потом объясню! – махнул тот рукой, повернулся к писателю и представил Бычкова: – Это и есть мой друг, о котором я вам говорил...

– Юрий Валентиныч, – официально закончил за него все еще хмурый Бычков.

– Очень приятно, – кисло улыбнулся писатель.

– Ну, будем праздновать? Приглашай! – хлопнул Наум по плечу Бычкова. Тот поставил на стол миску с крашеными яйцами, солонку с крупной солью, хлеб и букетик кинзы.

Чокнулись крашенками. Облупили по яйцу. Выпили, закусили.

После третьей к Бычкову вернулось благодушие, и, вспомнив про начатое и не завершенное им дело революционной борьбы, он повернул разговор на эту тему, коротко объяснив непонятки с «верхами». С «низами» было всем понятно.

– Простые работяги, пролетарии умственного и физического труда, вышедшие требовать справедливости и закона, требовать избавления от власти воров-миллиардеров – мне братья! – строго сказал писатель.

– Р-р-работ-тяг-га! Пр-р-роретар-р-рий! Бр-р-ат! – поддержал его Ара.

– И тебе большое спасибо, дорогой! – привычно откликнулся писатель на лесть, даже не поняв, что это сказал попугай.

– А вот ты, Юрок, к пролетарию какого труда себя причисляешь? Умственного или физического? – хитро поинтересовался Наум.

– И того, и другого! – замотал головой Бычков и объяснил: – Мне, как менту-гаишнику, пусть бывшему, нужны и голова, и сила, и чистые…

– ...ноги! – подначил Наум.

– А-а… – отмахнулся от него Бычков и спросил у писателя: – А вы к кому себя причисляете?

На что тот ответил сразу, отчеканив:

– Я – люмпен-интеллигент! Я – маргинал! Я – свободный художник-мыслитель.

– Это как это? – растерялся Бычков.

– Это значит – ни вашим ни нашим, ни туда ни сюда, – ухмыльнулся Наум.

– А как же, что брат, говорили? – осторожно напомнил Бычков.

– Порядочный человек всегда может назвать себя братом другого порядочного человека, – объяснил гость так убедительно, что Бычков решил с ним не спорить.

– А вот то, что вы про простых работяг говорили, которые вам братья – давайте напишем! Честный текст прокламации! – взволнованно предложил он и налил всем по полной. Выпили и стали сочинять. Сочиняли друг Наум с писателем Осипом, а Бычков еле успевал записывать.

Если бы он знал, чем обернется ему эта прокламация, не стал бы этого делать. Но он был в азарте! Когда всё записал, перечитал вслух и предложил подписаться под текстом: «Чтоб всё серьезно было!»

И все втроем подмахнули свои подписи. Рядом с каждой Бычков написал фамилии печатными буквами, поставил число и время.

– Этот день и час войдет в историю! – потряс он бумагой.

В это время из коридора раздался звук открываемой двери, громкие раздраженные голоса, и на кухне появились подруги, взвинченные и недовольные. Сердечные подруги умудрились поругаться даже в церкви.

– Ой! – по-кошачьи округлила зеленые глаза Светлана Леонидовна, тут же превратившаяся в Светку. – Это что же? Сам Бролер?

– Знаешь его, что ли? – удивился Бычков.

– Да! Это – властитель дум! – восторженно сверкала кошачьими глазами Светка.

– Ну да! – открыл тот рот.

– Ну уж и властитель, – усмехнулась всё еще недовольная Капитолина Кузьминишна.

Писатель поблагодарил защитницу кислой улыбкой. Удивительно, но эта кислая улыбка очень подходила к его внешности.

Светка ответила улыбкой счастливой.

Тут в коридоре затопали, и на кухню заглянул вернувшийся из цирка Кузя.

– С праздником, соседи!

– И тебя, сосед! – откликнулся Бычков и представил его: – Это наш Кузя!

Писатель неодобрительно скользнув взглядом по его шортам.

Кузя кивнул и исчез.

– Странно ваш Кузя одет! – усмехнулся писатель.

– Чего тут странного? Он – цирковой артист. Это костюм, как его... баварца, – тут же вступился за Кузю Бычков и пояснил: – С выступления...

– Так из одного... сообщества одеваются.

– Не нравится? Не любите это сообщество? – тут же вступила в разговор Капитолина.

– Простите великодушно, но эти бедные ребята… Они – просто психи ненормальные. Нормальные, это – такие, как мы с вами!

– Кузя – не пи.арас, он этот… трансвестит, потому что в бабском кимоно ходит, и еще – пролетарий физического труда! – опять заступился Бычков за соседа, с которым сам еще утром собачился почем зря. «Сосед – свой! А своих не сдаем!» – и недобро посмотрел на писателя.

Наум кашлянул. Писатель взглянул на него и, вспомнив про обещанное проживание у Бычкова, тут же быстро заговорил: