Полная версия
Когда муж изменил, я выбрала его друга
На этот раз Илья ответил не сразу.
– Да.
Одно слово.
Без украшений.
Без оправданий.
Да.
Вика села обратно на стул, потому что колени вдруг перестали держать. Она смотрела на темный экран микроволновки, в котором расплывалось ее отражение, и слышала собственное сердце – гулкое, тяжелое, как шаги в пустом подъезде.
– Давно? – спросила она, сама не узнавая свой голос.
– Я не знаю всего, – ответил Илья. – И не буду врать, что знаю.
– Но что-то знаешь.
– Да.
– И молчал.
– Да.
Она резко вдохнула. Вот теперь стало по-настоящему больно. Не как от фото. Не как от роз. А по-другому – глубже. Потому что предательство всегда страшнее, когда рядом ходили люди, которые видели твое унижение и оставляли тебя в нем жить.
– Спасибо, – сказала она с ледяной вежливостью. – Вы все отлично справились.
– Не ставь меня рядом с ним.
– А куда тебя поставить? – спросила она. – Ты друг моего мужа. Человека, который мне изменяет. И ты, судя по всему, прекрасно об этом знал. Так куда тебя поставить, Илья? В благородные свидетели?
– Я не знал, как тебе сказать.
Она горько усмехнулась.
– Какая сложная задача. Правда. Почти невозможная.
– Вика…
– Нет. Теперь послушай ты. – Она встала и прошлась по кухне, потому что сидеть было невозможно. – Я только что получила фото моего мужа с какой-то женщиной. С цветами. С улыбкой, которой я не видела, кажется, уже вечность. И ты спрашиваешь, одна ли я дома, а потом признаешься, что что-то знал. Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
– Понимаю.
– Нет. Не понимаешь. Потому что не ты накрывал стол. Не ты ждал. Не ты каждый раз убеждал себя, что просто начался сложный период. Не ты делал вид, что еще можно все спасти.
На том конце стало тихо. Не холодно – тихо. И именно это было невыносимо, потому что его молчание не спорило с ней. Не защищалось. Как будто он принимал каждый удар и считал, что заслужил.
– Я приеду, – сказал он наконец.
– Не надо.
– Надо.
– Я не хочу тебя видеть.
– Но я все равно приеду.
Это было сказано без нажима, без грубости. Просто как факт. И от этого злило еще сильнее.
– Ты всегда такой? – тихо спросила она. – Решил и сделал, даже если никто не просил?
– Нет, – сказал Илья после короткой паузы. – Только когда понимаю, что иначе будет хуже.
И отключился.
Вика посмотрела на телефон с недоверием и злостью. Несколько секунд ей хотелось швырнуть его в стену. Потом она только выругалась сквозь зубы и с силой положила аппарат на стол.
Тишина квартиры сразу стала вязкой.
Он едет сюда.
Лучший друг ее мужа.
Мужчины, который сейчас с другой.
Эта мысль была настолько абсурдной и унизительной, что Вика не знала, смеяться ей или плакать.
Она пошла в ванную и включила яркий свет. Лицо в зеркале теперь выглядело хуже: белое, напряженное, с темными тенями под глазами. Она открыла воду, умылась холодной ладонью, потом еще раз. На секунду стало легче. Совсем чуть-чуть.
Нельзя встречать его в таком виде.
Эта мысль пришла автоматически – как остаток той женской программы, которую вбивают слишком рано: даже когда тебя предали, ты должна выглядеть достойно. Красиво. Собранно. Так, чтобы никто не увидел, как тебе плохо.
Вика почти с ненавистью посмотрела на собственное отражение.
– Да пошло оно все, – сказала она вслух.
И все равно взяла полотенце, вытерла лицо, провела пальцами по волосам. Не ради Ильи. Ради себя. Чтобы хоть что-то в этой ночи было под ее контролем.
Она вернулась на кухню и машинально стала убирать со стола. Тарелки. Свечи. Вино. Остывшее мясо. Каждое движение было таким обычным, что от этого хотелось кричать. Предательство не отменяло бытовых мелочей. Даже после катастрофы нужно складывать приборы в мойку и выбрасывать зачерствевший хлеб.
Когда в дверной звонок наконец позвонили, Вика вздрогнула так, будто ждала этого и одновременно надеялась, что этого не случится.
Она не пошла сразу. Несколько секунд стояла посреди коридора, глядя на дверь. Потом медленно приблизилась и посмотрела в глазок.
Илья.
Темное пальто, коротко стриженные волосы, напряженные плечи. Он стоял очень прямо, словно приехал не на чужой семейный пожар, а на что-то, к чему давно готовился.
Вика открыла дверь.
Он вошел не сразу. Сначала посмотрел на нее.
Этот взгляд длился всего мгновение, но в нем не было ни жалости, ни неловкости, ни пустого сочувствия, которое она бы сейчас не вынесла. Только внимательность. Тяжелая, сосредоточенная, почти осязаемая.
– Привет, – тихо сказал он.
– Не надо делать вид, что это обычный визит, – ответила она.
– Не делаю.
Он вошел, сам закрыл за собой дверь и остановился в прихожей, не проходя дальше. Как будто понимал: еще один шаг без разрешения будет лишним.
В квартире вдруг стало слишком тесно. Слишком ясно ощущалось, что здесь теперь есть мужчина. Не муж. Другой. И от этого все выглядело неправильно.
Вика скрестила руки на груди.
– Ну? – спросила она. – Говори.
Илья снял перчатки, медленно, аккуратно, будто выигрывал себе секунду.
– Сядь, – сказал он.
– Нет.
– Вика…
– Я сказала – говори.
Он кивнул. Очень коротко.
– Я не знаю, когда именно у него это началось, – начал он ровным голосом. – И не знаю, насколько у них все серьезно. Но да, я понял, что у Артема кто-то есть. Не вчера.
Каждое слово входило в нее как тонкое лезвие. Без крика. Без крови. Но точно.
– Как давно? – спросила она.
– Несколько месяцев назад я начал догадываться. Уверен стал позже.
– И ничего не сказал.
– Нет.
– Почему?
Она ожидала чего угодно: мужской солидарности, отговорок, фраз о том, что “не хотел лезть”. Но Илья ответил иначе:
– Потому что это был бы разговор, после которого твоя жизнь разлетелась бы на куски. А я… – он на секунду отвел взгляд, – я не имел права решать за тебя такой ценой.
Вика смотрела на него, не мигая.
– Зато сейчас имеешь право?
– Нет. Сейчас у тебя просто уже нет права не знать.
В коридоре стало так тихо, что был слышен гул лифта где-то на этаже. Вика чувствовала, как внутри нее снова собирается дрожь – не от слабости, а от невозможности вместить все это сразу.
– Ты общался с ней? – спросила она.
– Нет.
– Видел?
– Один раз. Случайно.
– И что?
– И понял, что это не похоже на разовую историю.
Вика медленно кивнула, будто отмечала внутри еще один пункт обвинения. Разовая. Не разовая. Уже неважно. Любая измена была бы концом. Но почему-то именно это уточнение ударило особенно сильно. Не ошибка. Не пьянка. Не минутная грязь. Что-то длительное. Значит, были дни, недели, возможно месяцы, когда Артем приходил домой после нее. Спал рядом. Ел ее еду. Говорил “устал”. И параллельно жил где-то еще одной жизнью.
– Он тебя просил молчать? – спросила она.
– Нет.
– Значит, ты сам решил.
– Да.
Он не оправдывался. И это бесило почти так же, как если бы оправдывался. Потому что не давало за что ухватиться. Перед ней стоял не человек, которого легко ненавидеть. А человек, который, похоже, с самого начала понимал, насколько все плохо, и все равно выбрал молчание.
Вика отвернулась и пошла на кухню. Он последовал за ней только после короткой паузы. Не близко. На расстоянии.
Она остановилась у стола и горько усмехнулась:
– Вот. Можешь посмотреть. Семейный ужин. Свечи, вино, курица. Я, как дура, его ждала.
Илья молчал.
– Что? – резко обернулась она. – Нечего сказать?
– Есть, – ответил он. – Но сейчас это не поможет.
– Попробуй.
Он посмотрел на стол, на остывшую еду, на погасшие свечи. Потом снова на нее.
– Ты не дура.
Эти три слова неожиданно ударили сильнее, чем все прежние. Потому что именно так она себя чувствовала. Именно это уже успела себе сказать. И услышать обратное в эту минуту было почти невыносимо.
Вика отвернулась слишком быстро, но поздно – глаза все-таки предательски защипало.
– Не надо, – тихо сказала она. – Только не начинай меня жалеть.
– Я не жалею.
– А что тогда?
Илья не ответил сразу. И снова это молчание. Слишком полное. Слишком опасное. Такое, в которое не хотелось смотреть.
– Я злюсь, – сказал он наконец.
Она медленно подняла на него взгляд.
– На кого?
– На него.
Ответ прозвучал так просто, что Вика даже не сразу поняла. А потом заметила: челюсть у него и правда была сжата сильнее обычного, в глазах стояло напряжение, которого раньше она в нем не видела. Не холодное равнодушие. Не спокойная объективность. Злость.
Из-за нее?
Из-за Артема?
Или из-за того, что вся ситуация наконец вышла наружу?
– И что теперь? – спросила она устало. – Ты приедешь, скажешь мне правду, и станет легче?
– Нет.
– Тогда зачем ты здесь?
Илья сделал один шаг ближе. Не настолько, чтобы вторгнуться в ее пространство, но достаточно, чтобы воздух между ними изменился.
– Затем, что сейчас ты одна, – сказал он тихо. – А не должна быть одна в такую ночь.
Вика смотрела на него и впервые за весь вечер не знала, что ответить.
Потому что в его голосе не было ни игры, ни фальши. И именно это было самым опасным.
Она отвела взгляд. Взяла телефон. Экран был темным. Ни сообщений от Артема. Ни звонков. Ни попытки что-то объяснить.
Только пустота.
– Он даже не написал, – прошептала она, больше себе, чем ему.
– Не жди от него правильных поступков сейчас, – сказал Илья.
Она горько усмехнулась:
– А раньше, значит, можно было ждать?
Он ничего не ответил.
Вика опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. Слезы так и не пролились. Это было хуже. Все внутри как будто заледенело в каком-то странном промежуточном состоянии – между шоком и болью, между яростью и пустотой.
Через несколько секунд она почувствовала, как рядом на стол лег стакан воды.
– Выпей, – сказал Илья.
Она не хотела подчиняться. Не хотела делать ничего из того, что он говорит. Но все равно взяла стакан и сделала пару глотков.
Руки дрожали.
– Спасибо, – сказала она сухо.
– Не за что.
Снова тишина.
Потом Вика медленно подняла голову и спросила то, что боялась спросить с самого момента, как увидела фотографию:
– Это из-за меня?
Он мне изменил… потому что я стала не той?
Илья посмотрел на нее так резко, что она почти физически ощутила этот взгляд.
– Нет.
Ответ прозвучал без малейшего сомнения.
– Ты даже не подумал, – сказала она.
– Потому что тут нечего думать.
– Мужчины всегда так говорят из вежливости.
– Я сейчас не вежливый, Вика.
Она невольно усмехнулась сквозь боль. Да, это было правдой.
Илья наклонился, опершись ладонями на спинку соседнего стула, и сказал уже тише:
– Когда мужчина предает, это говорит о нем. Не о женщине, которая ему верила.
Что-то внутри нее дрогнуло. Не зажило, конечно. Не успокоилось. Но дрогнуло.
И именно поэтому она вдруг испугалась.
Испугалась не Артема, не фотографии, не даже правды. А того, как легко в этой ночи слова его друга становятся для нее опорой.
Это было неправильно.
Опасно.
Слишком рано.
Слишком близко.
Вика резко встала.
– Тебе лучше уйти.
Илья выпрямился.
– Ты уверена?
– Нет. Но все равно уйди.
Он смотрел на нее еще секунду, будто проверял, не рассыплется ли она прямо сейчас. Потом кивнул.
– Я буду на связи.
– Не надо.
– Надо, – повторил он спокойно. – И телефон не выключай.
Она не ответила.
Он взял перчатки, медленно надел пальто и пошел в прихожую. Уже у двери остановился.
– Вика.
Она не хотела оборачиваться, но обернулась.
– Что?
Илья смотрел прямо на нее. Без жалости. Без мягкости. С той самой тяжелой внимательностью, от которой ей всегда было не по себе.
– Это только начало самой плохой ночи, – сказал он. – Но не самой плохой жизни. Поняла?
Вика ничего не ответила.
Он вышел.
Дверь закрылась негромко, почти бережно.
И только тогда, оставшись одна, она наконец позволила себе медленно сползти по стене в прихожей на пол, прижать ладонь ко рту и впервые за этот вечер разрыдаться – беззвучно, страшно, так, словно плакало не только ее тело, но и все то, во что она верила еще несколько часов назад.
А в спальне на кровати снова вспыхнул экран телефона.
И на этот раз звонил Артем.
Глава 3. Правда без права на прощение
Телефон звонил настойчиво.
Не долго. Не истерично. Просто ровно, уверенно, как будто у Артема было полное право услышать ее голос в любую секунду, когда он этого захочет. Как будто ничего не случилось. Как будто между ними по-прежнему существовала та жизнь, в которой он мог пропасть на весь вечер, а потом позвонить, и она обязательно ответит.
Вика сидела на полу в прихожей, прислонившись плечом к стене, и смотрела в темноту коридора, не двигаясь.
Экран гас.
Снова вспыхивал.
Снова гас.
Каждый новый звонок резал по нервам сильнее предыдущего. Она не знала, что страшнее – взять трубку или продолжать смотреть на его имя, будто это всего лишь набор букв, а не человек, который час назад окончательно разломал ее жизнь.
Артем.
Еще утром это имя было домом.
Сейчас – источником боли.
Телефон замолчал.
На секунду воцарилась тишина, но почти сразу пришло сообщение.
“Ты спишь?”
Вика уставилась на экран и даже не сразу смогла вдохнуть.
Ты спишь?
Не “прости, я опоздал”.
Не “нам нужно поговорить”.
Не “где ты”.
Не “ты почему не отвечаешь”.
А именно это. Спишь?
Как будто его единственная проблема заключалась в том, что жена не берет трубку поздним вечером. Как будто у него не было никакой другой тайной жизни. Как будто он не сидел недавно напротив другой женщины с цветами, купленными с их общей карты.
Вика почувствовала, как внутри поднимается такая ярость, что от нее стало почти легко. Слезы отступили. В груди вместо них разлился жесткий, ледяной жар.
Она медленно встала с пола, вытерла лицо ладонями и пошла в кухню. Телефон сжала так сильно, что пальцы побелели.
Через пару секунд пришло второе сообщение.
“Я буду через полчаса.”
Вот так просто.
Буду через полчаса.
Ни объяснений, ни извинений. Просто уведомление. Как будто он опаздывал с работы. Как будто она должна была кивнуть, убрать остатки ужина в холодильник и снова сделать вид, что ничего страшного не происходит.
Вика села за стол и открыла переписку с неизвестным номером. Никакого ответа. Потом еще раз посмотрела на фото. Увеличила. Букет, бокал, рукав его рубашки, знакомый изгиб пальцев, часы, которые она подарила ему на прошлый Новый год. Все было настоящим. Настолько настоящим, что больше нечего было ждать.
Она нажала на сообщение Артема.
Пальцы замерли над клавиатурой.
Написать: “Я все знаю”?
Слишком просто.
“Где ты был?”
Слишком поздно для таких вопросов.
“Не приходи”?
Нет. Он должен прийти. Должен посмотреть ей в лицо. Должен хотя бы раз в жизни прожить последствия того, что сделал.
Вика закрыла переписку, ничего не ответив.
Пусть приходит.
Пусть заходит в квартиру, где еще пахнет ужином, который она готовила для него, и сам попробует объяснить, почему белые розы достались другой.
Она поднялась и начала действовать – резко, почти механически. Убрала со стола лишнее, но не до конца. Оставила две тарелки. Бутылку вина. Погасшие свечи. Пусть видит. Пусть смотрит на то, что она ждала его как жена, пока он развлекался с чужой женщиной.
Потом вернулась в спальню, взяла телефон, открыла банковское приложение и сделала скриншот списания из цветочного салона. Сохранила фотографию, присланную неизвестным номером. Даже переписку переслала себе на почту – почему-то инстинктивно, как будто боялась, что доказательства исчезнут. Или что он попробует убедить ее в том, что она все не так поняла.
Он был на это способен.
Не на прямую, грязную ложь – нет. Артем никогда не любил выглядеть подлецом в открытую. Его ложь всегда была другой: гладкой, уверенной, рациональной. Такой, после которой виноватой начинала чувствовать себя она.
“Ты драматизируешь.”
“Это не то, что ты думаешь.”
“Почему ты всегда ищешь плохое?”
“Ты вечно цепляешься к мелочам.”
Вика остановилась посреди спальни.
Нет.
Только не сегодня.
Сегодня он не сможет спрятаться за ее сомнения.
Она подошла к шкафу, автоматически вытащила домашний кардиган, потом бросила обратно. Сменила его на простую темную рубашку и джинсы. Не потому что собиралась ему что-то доказывать. Просто не хотела встречать этот разговор в одежде женщины, которая ждала дома мужа с ужином. Та женщина закончилась час назад.
Когда Вика вышла обратно в гостиную, квартира уже не казалась их общей. Она вдруг увидела ее чужими глазами: слишком аккуратная, слишком выверенная, слишком созданная под совместную жизнь. Фото с отпуска на стене. Его книги на полке. Ее плед на диване. Две кружки у кофемашины. Две зубные щетки в ванной. Две половины одной лжи.
Она остановилась возле фотографии в рамке – прошлогодний отдых, море, солнце, Артем в белой футболке, обнимает ее за плечи, и она смеется, зажмурившись от ветра. На этом снимке они выглядели красивой парой. Почти идеальной.
Вика взяла рамку, посмотрела еще секунду и перевернула изображением к стене.
Звонок в дверь раздался через двадцать семь минут.
Она даже отметила это автоматически.
Не полчаса.
На три минуты раньше.
Как будто спешил домой.
Вика медленно подошла к двери и не стала смотреть в глазок. Просто открыла.
Артем стоял с тем лицом, которое она знала слишком хорошо: усталый, слегка раздраженный, но пытающийся выглядеть мягче. Темное пальто, небрежно застегнутый шарф, чуть растрепанные волосы. На первый взгляд – обычный мужчина после длинного рабочего дня. Если бы не одно “но”: теперь она знала, где он был до этого. И с кем.
– Почему ты не отвечаешь? – спросил он с порога, заходя внутрь. – Я звонил.
Ни привет.
Ни взгляд в лицо по-настоящему.
Ни попытки почувствовать, что воздух в квартире другой.
Вика отступила на шаг и молча закрыла дверь.
Он снял пальто, повесил его так привычно, будто все было как всегда, потом посмотрел на нее чуть внимательнее.
– Ты плакала? – спросил он.
И этот вопрос окончательно добил в ней остатки чего-то мягкого.
Плакала.
Какой внимательный.
– А ты как думаешь? – спокойно спросила она.
Артем нахмурился.
– Вик, что случилось?
Вот теперь он смотрел прямо. Сосредоточенно. Почти настороженно. Но это было уже не важно. Слишком поздно включать мужа, когда любовник еще не успел остыть.
Она прошла в кухню, не приглашая его, и села за стол. Телефон лежал перед ней экраном вниз.
Артем пошел следом.
Остановился, увидев сервировку, недопитое вино, остатки ужина.
На секунду на его лице мелькнуло что-то вроде неловкости.
– Ты готовила? – спросил он.
– Да.
– Вик…
– Садись.
Он не сел сразу. Сначала посмотрел на нее внимательнее – на лицо, на руки, на напряженную прямую спину. Потом все-таки опустился на стул напротив.
Некоторое время они молчали.
Где-то наверху кто-то двигал мебель. За окном прошуршала машина по мокрой дороге. В квартире было тепло, тихо, почти мирно. И от этого контраст становился чудовищным.
– Я жду, – сказала Вика.
– Чего именно?
Он все еще пытался идти в привычной манере. Осторожно. Выяснить, сколько она знает. Нащупать почву. Не признавать ничего лишнего.
– Правды, Артем.
Он потер переносицу и устало выдохнул.
– Боже, только не начинай, ладно? У меня был тяжелый день.
Эта фраза прозвучала так знакомо, что Вика почти услышала, как во что-то внутри нее втыкают ржавый нож. Не потому, что больно. А потому, что унизительно.
– У тебя? – переспросила она.
– Да, у меня. И я сейчас не в ресурсе для скандалов.
Она чуть наклонила голову.
– Не в ресурсе?
– Вик…
– Это что, у вас теперь так называется? Ресторан, белые розы, выключенный телефон – не в ресурсе?
Он замер.
Совсем.
Ровно на одно мгновение.
Но этого хватило.
Она увидела. Не вину даже. Не страх. А резкий внутренний пересчет. Как у человека, который в долю секунды понимает: тайна вышла наружу, и теперь нужно срочно выбирать стратегию.
– О чем ты говоришь? – спросил он уже другим голосом. Осторожным.
Вика перевернула телефон экраном к нему и молча подвинула по столу фотографию.
Артем посмотрел.
Лицо у него не изменилось резко. Он вообще умел держать лицо. Но Вика заметила, как напряглась челюсть. Как исчезла усталость из глаз. Как спина стала чуть прямее.
Он долго смотрел на снимок.
Потом поднял взгляд на нее.
– Кто тебе это прислал?
Конечно.
Именно это.
Не “прости”.
Не “я могу объяснить”.
Не “это правда”.
Кто тебе это прислал.
Вика усмехнулась. Почти беззвучно.
– Ты серьезно?
– Я спросил, кто тебе это прислал.
– А я спрашиваю, ты серьезно? Это первое, что тебя волнует?
Артем откинулся на спинку стула, провел ладонью по лицу. Будто ему приходилось сейчас разбираться с неприятной, но решаемой проблемой.
– Вик, давай без истерики.
– Я еще даже не начинала.
– Отлично, тогда давай нормально поговорим.
Она смотрела на него и понимала: вот он, этот момент. Настоящий. Не фотография. Не чек. Не странные звонки. А то, как человек ведет себя, когда его поймали на предательстве.
И Артем выбирал не боль. Не раскаяние. Не честность.
Он выбирал контроль.
– Нормально? – повторила она. – Хорошо. Тогда нормально. Кто она?
Он выдержал паузу.
– Это не тот разговор, который нужно вести в таком состоянии.
– В каком? В состоянии жены, которой только что прислали фото, как ее муж улыбается другой женщине над букетом роз?
– Ты не знаешь, что там было на самом деле.
– Тогда расскажи.
– Это рабочий ужин.
Вика уставилась на него. И вдруг – впервые за весь вечер – у нее вырвался короткий, сухой смех.
Она даже не сразу поняла, что смеется.
– Рабочий? – переспросила она.
– Да.
– С белыми розами?
– У человека был день рождения.
– У человека?
– У партнера.
– У партнера в юбке и с твоей улыбкой, которой мне уже полгода не перепадает?
– Не переворачивай.
– Не переворачивать? – Ее голос стал громче. – Это ты сейчас говоришь мне не переворачивать?
Артем резко подался вперед.
– Да, потому что ты делаешь выводы на основании одной фотографии. Ты даже не спросила меня спокойно.
– Спокойно? – переспросила Вика. – Ты правда хотел, чтобы я спокойно спросила? Например: “Артем, дорогой, а что это за женщина, которой ты покупаешь цветы с нашей карты?”
Он моргнул.
Всего один раз.
Потом сказал:
– Ты залезла в банк?
Она посмотрела на него в немом изумлении.
– Серьезно? Это тоже моя вина?
– Я не говорю, что вина твоя. Я говорю, что ты сейчас собираешь все подряд и устраиваешь суд.
– Потому что ты сидишь передо мной и врешь.
– Я не вру.
– Тогда скажи ее имя.
Артем замолчал.
И эта пауза была красноречивее любой фотографии.
Вика почувствовала, как по позвоночнику проходит холод.
– Скажи. Ее. Имя.
– Катя, – ответил он наконец.
Так просто.
Одно имя.
Без отчества. Без роли. Без попытки спрятаться.
Катя.
Настоящая. С лицом, голосом, телом, руками, которыми она, вероятно, касалась его. С сообщениями в его телефоне. С местом в его времени. В той части жизни, куда Вике больше не было входа.
Вика опустила взгляд на стол. Несколько секунд она просто смотрела на собственные пальцы. Потом спросила:
– Давно?
Артем ничего не сказал.
– Я спросила – давно?
– Это не имеет значения.
– Для меня имеет.
– Несколько месяцев.
Вот и все.
Не случайность.
Не ночь.
Не срыв.
Несколько месяцев.
Вика почувствовала, будто весь воздух из комнаты вышел разом. Она не ожидала, что честное признание может звучать настолько грязно.
– Несколько, – повторила она тихо. – Это сколько? Два? Три? Полгода?
– Вик…
– Сколько?
– Четыре.
Четыре месяца.
Четыре месяца он жил двойной жизнью.
Четыре месяца возвращался домой.
Четыре месяца смотрел ей в глаза.
