Семена страха

Прыщ медленно всасывал длинные вермишелины и смаковал солоноватый вкус бульона – такой пирушки у него не было давно. Каждый глоток был попыткой схватить ускользающую нормальность.

Неожиданно из темноты своей комнаты, как древний хранитель тайн, появился Крюк. Его гигантская, уродливая тень легла на стену.

– Выспались? – спросил он больше из вежливости, затем сразу заговорил о насущном, не дождавшись ответа. – Малой, ты говорил, у тебя семена есть? Идём, покажу что.

Мик и Шелест переглянулись. Что ж там такое? Святилище, лаборатория безумного гения? Кто бы знал!

Прыщ, глянув на товарищей, посеменил за дедом. Высокий парень сутулился, вжимая голову в плечи, будто пытаясь стать меньше, незаметнее в этом огромном, враждебном мире. Его скромность, юношеская застенчивость, всегда делали его тенью, поэтому так поразила всех его недавняя ярость, с которой он раскроил череп мертвяку при вылазке в торговый центр. Он был не так прост, как казалось. В его тихом омуте явно водились черти.

Парень шёл за Крюком по узкому коридору, шмыгая носом от холода, пробивавшего даже здесь. От острой лапши согрелся, на лбу выступила мелкая испарина – жалкая пародия на тепло.

Старик открыл тяжёлую, обитую железом дверь, и Прыщ ахнул. Комната встретила его не просто светом, а ядовитым, неестественным сиренево-фиолетовым свечением, исходящим от ламп, оплетённых корнями и проводами. Оранжерея. Воздух здесь был другим – густым, влажным, тяжёлым, пахнущим землёй, плесенью и чем-то… чужеродным. Прыщ замер на пороге, его глаза, привыкшие к серости и ржавчине, не могли поверить зелёному великолепию. Листья, стебли, даже огурцы! Настоящие, пупырчатые огурцы, свисающие, как диковинные плоды Эдема в аду.

– Молчи, – прошипел Крюк, обернувшись. Его глаза в этом свете блестели лихорадочным, безумным блеском. – Скажешь кому – убью. Это не оранжерея. Это тайна. Последняя ставка.

Он приложил узловатый, в земле и шрамах палец к своим обветренным, потрескавшимся губам.

Прыщ кивнул, глотая комок не то страха, не то восторга. Его руки сами развязывали пакет с семенами. Старик перебирал их с благоговением, будто это были не семена, а золотые монеты мёртвой империи. Каждое семя в его руках казалось хрупкой надеждой, семенем будущего… или спящей чумой, способной прорасти кошмаром.

– Король… – начал Прыщ, глядя на странные, незнакомые растения на стеллажах.

– Не человек, – резко перебил Крюк. – Вирус мутировал. Обуял. Он «мыслит». Помнишь чуму? Чёрную смерть? Она тоже выбирала… кого забрать, кого оставить. А этот… он «хочет». – Старик повернулся к Прыщу, его лицо в фиолетовом свете казалось черепом. – Ты принёс семена. Хорошо. Но что ещё ты принёс из того ада? Из супермаркета, где он правит?

На слове «ещё» он сделал особый акцент.

– Да ничего, – пожав плечами, ответил Прыщ, видя ледяной взгляд старика. – Как он управляет ими? Разве это возможно?

– Он – их плоть, их воля. Вирус не сжёг его разум дотла, не превратил в жующее мясо. Он стал… узлом. Пауком в центре паутины. Раньше я копался в болезнях, читал умные книги, – старик вздохнул, и вздох этот звучал как стон всей погибшей науки. – Кому теперь это нужно? Знания? Они умерли вместе с библиотеками. Давай, выкладывай всё, что взял.

Прыщ послушно вытряхнул содержимое рюкзака на стол. Крюк разглядывал пакетики, баночки, не скрывая жадной улыбки, обнажившей редкие жёлтые зубы. Попросил отсыпать из каждой пачки хотя бы треть. Как мог пацан отказать? Этот старик был их шансом. Без него куда? В лапы к Петровичу, на унижение и рабский труд за миску баланды.

Он выполнил просьбу, а дед, укладывая драгоценности в ящик под замок, пробурчал:

– Неплохо бы ещё принести. Пока хватит. А вам… вам надо вернуться. На Маяковскую. Узнать, что стряслось. Понять цену.

– Да, – согласился Прыщ, и вдруг в памяти ярко вспыхнул образ Монеты.

Девчонка, чуть младше его, с её редкой, солнечной улыбкой во мраке станции. Где она? Жива ли?

– Вернуться надо, это обязательно. И бабушка там, и… подруга моя. Да и вообще… Хотя Брокер говорит, что сам еле ноги унёс, – рассуждал парень.

– Мёртвые заберут своё и уйдут. Как саранча, – ответил старик, запирая дверь в своё подземное царство. – И помни: ни слова о том, что видел за дверью.

– Угу, – промычал Прыщ, чувствуя, как фиолетовые пятна пляшут у него перед глазами, и двинулся по тёмному, давящему коридору обратно.

Там ждали товарищи. Скоро их снова встретит холод, ветер и заснеженные руины цивилизации, кишащие тенями. И Прыщ вдруг понял: мёртвые, эти ходячие куски плоти, были лишь орудием. Страшен был их предводитель. Тот, кого он видел в торговом центре – высокий полутруп, отдающий приказы без слов, с горящими в темноте глазами. Вспомнил его – и холодный пот, не от тепла, а от чистого ужаса, выступил на спине.

Сытые лишь на время, парни снова оказались на замëрзшей паперти погибшего мира. Дверь убежища Крюка захлопнулась за их спинами с окончательным, похоронным стуком. Теперь перед ними, как всегда, лишь безрадостный выбор: искать новую нору в этом ледяном хаосе, обживать её среди руин, зная, что это лишь отсрочка? Или… или шагнуть обратно в пасть, на Маяковскую, узнать цену предательства, увидеть масштаб потерь и, возможно, встретиться с тем, кто теперь правит в туннелях? Улица встретила их ледяным ветром вечной мерзлоты. Брокер, шурша полиэтиленом, развернул карту.

– Чернышевская, – сказал он, и это слово, тяжёлое, как свинцовая плита, упало в тишину.

Шелест вздрогнул, будто его хлестнули.

– Там вода. И тоннели, – добавил Брокер, не глядя ни на кого. – «Наши» тоннели. Если они ещё наши.

Мик молчал. Его обычно насмешливое, живое лицо вдруг окаменело, стало старым и потрёпанным. Он вспомнил. Вспомнил всё: давку, дикие крики, первый оглушительный взрыв, от которого заложило уши. Отец, тогда ещё сильный, тащил его под землю, в спасительный мрак, а мать… мать осталась наверху. Исчезла в ослепительной вспышке, в огне, поглотившем всё. Через год встретились. Мама. Она уже не та… была.

– Не ссы, Мик, – ответил за Брокера Шелест, похлопывая его по плечу, но без обычной теплоты. – Я как-то бывал там… с Тарканом.

– А, – протянул Мик, с усилием выдавливая из себя подобие улыбки, – помню этого турку. Он хоть и…

– Тоже «человек», – резко поправил Шелест. Его пальцы бессознательно сжали рукоять ножа. – Все мы теперь просто «люди». Выжившие. Или умирающие. Брось свои старые замашки. Нас осталось слишком мало, чтобы делить по нациям, по границам, которых больше нет. В каждой нации есть свои герои и своя сволочь. Помнишь, чем окончилась последняя война? Та, что и привела нас сюда?

Мик съёжился, будто от удара. Он был ребёнком, но не забыл. Всё началось с шёпота ненависти, с дележа последних крох, с толп беженцев, которые, спасаясь от войн и губительных перемен в климате, затопили сначала Европу, а потом и Россию. Потом пришли с Азии – бесконечные орды людей бежали оттуда после муссонного катаклизма и хлынули на земли Алтая и Сибири. Страх, голод, недовольство, вспышки ярости, беспорядки, насилие, кровь на улицах.

Мику сейчас под двадцать, а он до сих пор слышал тот оглушительный грохот в небе, который был не громом, а началом конца. Отец подхватил его на руки, мать металась, хватая, что попало. Родители кричали друг на друга, папа приказал бросить всё, взяв лишь одну сумку. Они бежали в толпе обезумевших людей, а маленький Мишка, которого ещё не звали Миком, ревел от ужаса. Страшно, когда мир рушится. Когда люди бегут, толкаются, падают, вырывают друг у друга пакеты, вещи, детей. Воздух рвётся от криков. Над головами свист смерти, а под ногами – дрожь земли от взрывов. И он помнил, как их чуть не раздавили, как едва не оставили снаружи, когда массивные железные двери метро начали закрываться…

Стыд, жгучий и едкий, залил краской его лицо. «Всегда считал, что вот русские – это свои, братья. А на самом деле… в этой мясорубке все стали чужими. Люди должны быть ближе, потому что угроза у нас одна – ходячие трупы да озверевшие банды, в которых нет ни нации, ни совести». Потом грянули настоящие взрывы. Ядерные. Страх сменился парализующим ужасом. Голод. Опустошение. И зима. Вечная, безжалостная, с её мглой и холодом, вымораживающим душу. А когда пришла та странная, тихая болезнь, люди ещё не поняли, что настоящий ад только начинается.

Прыщ поднял глаза к небу. Оно было серым, плоским, как экран давно умершего телевизора. Затем глянул себе под ноги. Где-то там, под многометровой толщей льда, бетона и земли, была бабушка. И Монета. Девчонка, которая умела улыбаться, даже когда…

Он потрогал карман. Твёрдые зёрнышки семян. Как пули. Он должен отдать их бабушке. Но что-то ещё было с ним. Что-то тяжёлое и неопределённое. Может, крупица надежды? Или просто глупость обречённого?

– Пошли, – сказал Брокер. Его глаза, обращённые куда-то вдаль, за горизонт руин, стали абсолютно пустыми, как окна брошенных домов.

И парни двинулись вперёд, в снежную пелену. К воде. К вечной тьме туннелей. К ответам, которые могли оказаться страшнее всех вопросов, какие только мог задать себе человек в конце времён.

– На Маяковскую можно попасть с нескольких станций, – Брокер вглядывался, щуря воспалённые глаза, в запаянную целлофаном карту питерского метро – реликвию прошлого. – С Гостиного двора ведёт линия, но там территория Молота. Неизвестно, как поступит этот упырь, зная, что открыть ворота – значит рискнуть впустить на станцию ходячую заразу. Так же поступит и хозяин Площади Невского, договориться сложно. Каждый охраняет свою нору, как последний оплот, не доверяя никому. Каждый – царь в своём склепе.

– Вот об этом месте я и хотел сказать, – ответил Шелест, указывая пальцем в прохудившийся перчатке на карту. – Чернышевская. Станция давно ушла под воду, говорят, даже сейчас там потоп, но… только оттуда, через служебные ходы, мы сможем добраться до нашей ветки, чтобы понять, что там сейчас творится. Если ходы целы.

– А откуда всё-таки взялся вирус? – вдруг спросил Прыщ, нарушая тягостное молчание. Парни замедлили ход. Брокер обернулся, с удивлением, почти раздражением, глядя на пацана. Казалось, всем давно известно о проклятии, сгубившем мир. – Нет, я слышал обрывки, байки… а как же на самом деле? Откуда эта… падаль на ногах?

– Учёные, – глухо начал Брокер, его голос звучал устало, как будто он повторял это в сотый раз, – они ещё до войны искали вирус-убийцу. Оружие, способное бить избирательно. По определённым генам. Собирали материал, как стервятники, изучали уязвимости людей. Так и создали «дэдпойзен-67». Мечтали держать планету в страхе. Стать новыми богами.

В его словах звучала горечь давнего прозрения.

– Снова Америка? – поинтересовался Прыщ.

Шелест, усмехнувшись, ответил:

– Это детские сказки. Америка вопила про Китай. Россия – про Штаты. На самом деле… давно существовала кукла. Мировое правительство. Теневое. Люди без лица, без родины. Из разных стран. Вот они и дёргали за ниточки. И они же решили испытать своё детище… в Иране. Но… – Шелест сделал паузу, его лицо исказила гримаса. – Произошла утечка. Где-то в лабораториях США. Поэтому… я всегда думал, что колыбель заразы именно там. Эпидемия вспыхнула на базе Форт-Уэрт. В Техасе. Как пожар в степи – Невада, Калифорния… А потом… самолёты. Самолёты разнесли ДЭД-67, как мы его звали, по всему миру. Инкубационный период… коварно длинный. Месяц, а то и больше. Сначала просто слабость, кашель, как простуда. Потом шло воспаление лёгких. А потом… Потом включался «зверь». Вирус, похожий на бешенство, но… хуже. Он не убивал сразу. Он… перестраивал. Делал куклой.

– Но после первых взрывов разве летали самолёты? – не унимался Прыщ, пытаясь ухватиться за логику в мире, где её не осталось.

– Летали, – отозвался Шелест, и в его голосе явственно слышался сдавленный комок. – Это началось «до». До ядерной атаки. Вирус был первой ласточкой. Предвестником.

– Шелест, я и не думал, что ты так… много знаешь! – удивился Прыщ, глядя на него с новым уважением. – Прям, как книжку по истории читаешь! Бабушка, наверное, щадила меня. Не рассказывала такое.

– Так он же доктор, пацан, – отозвался Мик, пытаясь вернуть обычную интонацию, но вышло плохо.

– Хотел им стать, – поправил Шелест разочарованным, усталым тоном.

Ему двадцать пять. Доктор, не успевший даже толком начать. Но в метро, среди тьмы и страха, его обрывки знаний казались светом разума.

– Другого у нас всë равно нет, – мрачно добавил Брокер, а потом вдруг застыл, резко подняв руку и приложив палец к губам: – Тихо! В укрытие!

Он махнул рукой в сторону полуразрушенного здания, где через горбатую, заваленную кирпичом арку можно было скрыться в подворотне или нырнуть во внутренний двор-колодец между четырёхэтажными коробками домов.

Брокер шёл последним. Снег лип к его потрёпанным ботинкам, тянул вниз – не только тело, но и мысли, вязкие, как смола. «Я не бежал». Эта фраза крутилась в его голове, как пуля в разбитом стволе, не находя выхода. Он повторял её про себя снова и снова, будто пытался вбить её в собственное сознание, убедить не товарищей, а самого себя в какой-то жалкой правоте. «Дверь захлопнулась. Я стучал. Я… кричал.» Но разве это меняло суть? Люди – «его» люди – остались там. В Аду. А он – здесь. На свободе. Раньше звание «Глава Маяковской» он носил с гордостью, как орден. Теперь оно висело на нём, как проржавевшая, позорная табличка на двери в заброшенный морг. Он чувствовал их взгляды в спину – Шелеста, Мика, даже Прыща. Взгляды, в которых уже не было прежнего доверия, а был лишь вопрос.

– Брокер, что будем делать? – тихо спросил Шелест, когда они прижались к холодной стене в подворотне. Вопрос вырвал старшего из трясины самобичевания.

– Решай, шеф, – бросил Мик, не глядя на него.

Они всё ещё ждали приказов. Но он больше не чувствовал себя лидером. Лидер не бросает своих на растерзание. «А если б остался – был бы мёртв. Какой в этом прок?» Рациональное оправдание труса. Но на дне души, в самой её грязной луже, шевелилось другое – всепоглощающий, разъедающий стыд.

Когда они остановились перед тем завалом у аварийного выхода, Брокер на секунду закрыл глаза. И увидел лица. Те, что остались за дверью. Не злые. Не проклинающие. Пустые. Безжизненные. Будто они уже знали, что он сделает. Руки. Десятки рук, царапающих холодный металл изнутри. Последнее, что он слышал – не крики, а их глухой, отчаянный стук. Стук из-под крышки гроба…

Его качнуло прикосновение. Прыщ смотрел на него с немым вопросом в глазах.

– Всё в порядке? – прошептал парень.

Брокер кивнул. Солгал. Как всегда.

За их шёпотом и завыванием ветра путники сначала не услышали низкого гудения и скрежета, но звук нарастал. Из-за угла выполз, разбрасывая снег массивным отвалом, снегоуборщик-грейдер. Древний, ржавый, скрипящий всеми суставами. Шелест, выглянув из укрытия, ахнул: за штурвалом сидел один из мертвецов. Его серое, обвисшее лицо было безучастно, руки механически держали рычаги. В кабине их трое. А в кузове, намертво вмёрзшие в металл, колыхались, как жуткий урожай, с десяток других тварей. Следом за грейдером ехал внедорожник на невероятно высоких колёсах, обмотанных толстыми цепями. Рëв мощного движка местами перебивал даже грохот снегоуборщика.

А за рулём легковушки сидел он. Тот самый получеловек-полумонстр, назвавший себя Королём. Его глаза, казалось, светились изнутри холодным, нечеловеческим светом.

– Ты видел его? – тихо, сдавленно спросил Прыщ Брокера, вжимаясь в стену. – Вот этот урод… он управляет ими. Как куклами. Но как?!

– Не знаю, – глухо ответил глава «Маяковской», провожая взглядом жуткую похоронную процессию. Его голос был пуст. – Никто не знает.

Следом за машинами, по краям расчищенной дороги, стройными рядами шли остальные зомби. Двигались они мерно, не обращая внимания на пронизывающий холод, хотя их одежда висела лохмотьями, а многие были босы. Голые ноги с серой, потрескавшейся кожей напоминали лапы доисторических ящеров. Длинные, грязные ногти на пальцах врезались в колкий снег. Прыщ, затаив дыхание, разглядывал это шествие проклятых. Сердце колотилось как в клетке и вопросы вихрем крутились в голове. Ответов не было. Не было никогда.

«Теперь главное, – заклинал себя парень, – найти Монету. И бабушку. Они живы. Должны быть живы». Это была не мысль, а молитва.

– Идём, – позвал Шелест, – там проход.

Он показал вглубь двора, к зияющему провалу подъезда полуразрушенного дома.

– Подъезд сквозной, на ту сторону выйдем ближе к Площади Восстания. Шевелись, заодно и согреемся. Если повезёт.

Брокер машинально прижал к губам руки в дырявых перчатках. Прыщ и Мик двинулись за Шелестом, а глава Маяковской, как тень, замыкал их маленькую, жалкую колонну.

В подъезд попали через выбитое окно между вторым и третьим этажами – снега намело почти до третьего. В здании когда-то их было пять, но верхний давно обветшал и провалился. Теперь – хаос. На полу, среди битого кирпича и штукатурки, виднелись свежие следы костра. Кто-то тут грелся совсем недавно.

Шелест резко остановился, бросив взгляд в сторону одной из квартир на лестничной клетке. Приложил палец к губам и кивком указал на обшарпанную, поцарапанную дверь. Товарищи замерли, прислушиваясь. Мик с кошачьей осторожностью подкрался к двери, приложил ухо к облезлой дерматиновой обшивке, и его рука медленно полезла за пазуху, к рукоятке пистолета.

Шелест, глядя на него, едва заметно покачал головой – «не спеши». Мик кивнул, сунул руку в карман куртки и, достав самодельный глушитель из обрезка трубы и поролона, с усилием накрутил его на ствол оружия. Звук скрипа металла показался оглушительным в тишине подъезда.

Прыщ крепко вжимал в плечо приклад своего Калаша, ощущая леденящий холод металла сквозь тонкие перчатки. Старшие стояли перед ним – Шелест, Брокер, Мик – их силуэты в тусклом свете, пробивавшемся через выбитые окна, казались монолитными, последними бастионами в этом хаосе.

«Один бы я не выжил и дня», – пронеслось в голове парня, забывшего на миг, как он сам раскроил череп мертвяку в городе.

За дверью прозвучал шорох, затем шарканье шагов и… скрип ручки. Мик прицелился в дверь на уровне груди, Шелест медленно вытянул из ножен длинный, зазубренный нож. Брокер, не говоря ни слова, развернулся, перегородив путь к отступлению, в его руке блеснул тесак – тяжёлый, рубящий.

Дверь с визгом петель резко распахнулась, и из темноты проëма показалось дуло ружья, направленное прямо в лицо Мику.

– Монета… – прошептал Прыщ, узнав знакомый силуэт. – Свои!

– Прыщ? – с лёгкой дрожью спросил из темноты голос. Девчоночий… но с хрипотцой.

Рыжая прядь выбилась из-под меховой, потрёпанной шапки-ушанки. Дуло ружья опустилось.

– Брокер? Ребята? Это… вы?

Она узнала их. Невысокая, бледная, как мел. Слишком взрослая, слишком измождённая для своих пятнадцати лет. В глазах – смесь недоверия, надежды и глубокой усталости. На ней лежала печать того, что она увидела.

– Ты одна? – глупо спросил Прыщ, озираясь.

Девчонка молча мотнула головой и жестом, всё ещё держа ружьё наготове, позвала их внутрь.

Комната. Окна заклеены пожелтевшими газетами военных лет. В углу, чадя и потрескивая, пожирая последние щепки, топилась буржуйка. Дым стелился по низкому потолку, пробираясь в дыру вентиляции. Жара не было, лишь слабый отсвет пламени.

– Как ты здесь? – Шелест бросил острый взгляд вглубь комнаты.

В дальнем углу, на развалившемся диване, закутанные в грязные платки, сидели двое детей. Мальчик и девочка лет семи. Глаза – огромные, полные сначала животного страха при виде вошедших, потом – слабого проблеска надежды.

– Брокер… – начала Монета, её голос сорвался, когда она посмотрела в лицо бывшему начальнику станции. – Как ты… сбежал?

Еë вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

– Был у выхода… другого, – проговорил Брокер, глядя куда-то мимо неё, в стену. Голос хриплый, надломленный. – Мне взрывом основной путь отрезало. Хотел вернуться… но и там мертвяки стеной встали. Отбивался… как мог. Пожар, дым. И… сбежал, – слова давили его, как камни.

– Понятно, – Монета стиснула зубы, её взгляд стал холодным. – Капитан последним покидает корабль, да? Только мы не в море. Мы в Аду. И корабль – это станция. Наша станция.

Она рассказала про атаку. Про мужика с горящими глазами, который водил мертвецов, как послушное стадо. Про Марию Ивановну, пытавшуюся вывести детей и женщин к Площади Восстания через аварийные ходы…

– Твоя бабушка ушла с первыми, – её взгляд упал на Прыща, смягчившись на мгновение. – Мы… держались с теми, кто остался. Сколько могли. Но всех вывести не успели.

– Их… покусали? – осторожно спросил Прыщ, мотнув головой в сторону малышей, его сердце ёкнуло.

– Нет! – Монета оскалилась, в её глазах вспыхнул огонь. – Думаешь, я дура? Женьку прострелило, когда он дверь держал. Катя… осколок железа поймала. Пулю Женькину я вытащила. Раскалённым гвоздём прижгла Катьке, чтоб заражения не было. – Она показала на девочку, та робко кивнула.

– А дверь открыла на удачу? – Мик усмехнулся, пытаясь снять напряжение, но получилось плохо.

– Мик, ты дебил? – рыжая вскинула подбородок. – Я услышала шаги. Решила проверить. А стрелять научилась давно.

– Хорош, не ругайтесь, – успокоил их Шелест и глянул на девчонку. – Пойдёшь с нами? Тебе тут не выжить.

– Мы тоже, – тоненько отозвался мальчик с дивана. – Нам уже лучше. Не болит.

– Еду где взяла? – Прыщ окинул взглядом почти пустую комнату.

– Искала по развалинам. Нашла консервы в одном погребе, – Монета скрестила руки на груди, снова став напряжённой. – А у вас какие планы? Или просто так по морозу гуляете?

– На «Чернышевскую», – сказал Шелест. – Потом на «Маяковскую» попытаемся пройти.

– Там потоп. И не шуточный, – покачала головой Монета. – Сообщали по рации перед… перед тем, как всё рухнуло. Нам не пройти. Тоннели залиты.

– Проводи её до «Пушкинской», – внезапно, резко сказал Брокер, кивая на детей. – Там Росток, он примет детей.

– Лучше к Сухому, на Парнас, – поморщился Прыщ. – Росток… он странный.

– Или в Пятую линию, к Тётке, – предложил Мик.

Монета уселась в скрипучее кресло у буржуйки, её лицо в отсветах пламени казалось решительным.

– А где «Гостиный двор», – негромко заговорила Монета, – говорят, стоит поезд. В заброшенном тоннеле. Исправный.

Брокер вздрогнул, будто она произнесла запретное заклинание или ударила током.

– Поезд? – переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме апатии – изумление, смешанное с недоверием. – Но он не ходит к «Маяковской». Не по тем путям.

– Зато он везёт… за город, – Монета прищурилась, её глаза блестели в полумраке странным огоньком. – Говорят, далеко на юге… зима не вечная. В деревнях… тихо. Ни мёртвых, ни банд.

Её голос звучал как сказка, сладкая и опасная.

– Мечтательница, – Брокер хрипло рассмеялся, но смех был похож на кашель. – Тут теперь Король правит балом. И он не выпустит тебя. Никого не выпустит.

– Я не одна, – девчонка упрямо глянула на Прыща. – Мы найдём способ.

Мик фыркнул. Шелест зажмурился, будто от боли.

– Ребята… – голос Прыща вдруг дрогнул, стал неуверенным. Он отступил на шаг. – Я… я не сказал вам тогда… в убежище…

Все, как по команде, обернулись к нему. Даже дети на диване замерли.

– Мне не страшны укусы. Я… иммунный.

Тишина. Густая, давящая, как вода в затопленном туннеле. Даже треск буржуйки на мгновение стих в ушах.

– Когда тебя укусили?! – Мик резко шагнул вперёд, его лицо исказилось от гнева и непонимания. – Охренел, пацан?!

– Полгода назад, – прошептал Прыщ, не глядя ни на кого. – В том рейде за медикаментами. На Тверской.

– Зачем молчал? – Шелест сжал кулаки, его лицо стало каменным. В глазах – не гнев, а холодный ужас и разочарование. – Всё это время?!

– Бабушка приказала, – Прыщ нервно закатал рукав ватника, потом свитера. Кожа на левой руке от запястья до локтя была испещрена чёрными, извилистыми прожилками, будто под кожу влили тушь или вросли корни какого-то тёмного дерева. Они слабо пульсировали, будто жили своей жизнью. – Она сказала: «Откроешь рот – пристрелят как собаку».

Его голос дрожал.

– Ты ставил под удар всех, – прошипел Шелест, а в его голосе слышалось отвращение врача к болезни. – Каждый день. Каждый раз, когда мы рядом спали, ели… Ты мог… превратиться и порвать нас.

– Брокер велел пристреливать укушенных сразу. Даже если не превращаются сразу… А я… – Прыщ поднял глаза, в них стояли слёзы. – Я не превратился. Я живой. Свой!

Глава 5: Снегоуборщик

Дверь захлопнулась, отозвавшись эхом на пустой лестничной клетке. Прыщ замер, прислушиваясь к звукам за спиной: скрежет тумбочки по полу, щелчок цепочки. «Забаррикадировалась – это правильно» – подумал он.