Воды прошедшие. Роман-притча

Глава V. Вечер. Толпа. Речь Илены

К вечеру первый этаж трактира был битком набит народом. Духота стояла нестерпимая, вошедшие не могли выйти. Другим посчастливилось меньше – или больше, ведь им не грозила смерть от удушья. Они облепили подоконники, косяки дверей, кто-то додумался залезть на крышу. Отвечали на вопросы друг друга одно и то же – идут смотреть сумасшедшую из лесной корчмы. Развлечений в деревне было немного, и на безрыбье народ готов был сбегался глазеть на балаганы, княжеских посланцев, богатого купца… На счастье жителей Вавёрок, село стояло у большой дороги, и такие гости не были редкостью.

Всё же Илена казалась чем-то новым. Недостатком праздного любопытства народ не страдал, а когда она объявила через трактирщика, что вечером готова рассказать всем желающим нечто очень важное, люди хлынули к трактиру волной. Говорили про сумасшедшую, конечно – история со скамейкой разнеслась по деревне с быстротой лесного пожара, стал известен и не избежал сплетен уход Юргана с Паулином. Их обвиняли в заговоре против князя, в заговоре против деревни, в заговоре против Илены, а порой во всём этом разом. При этом некоторые искренне жалели бедную девушку, брошенную негодными школярами на произвол судьбы. Другие утверждали, что девушка не так проста и на следующее утро где-нибудь в чистом поле найдут трупы обоих. Справедливости ради отметим, что среди последних было больше тех, кто видел Илену утром.

Но главным было другое. Это мало кто осознавал, и никто не говорил вслух. Но последние месяцы Вавёрки жили ожиданием перемен, особенно когда пошли слухи о союзе князя Ивона с западным королём и вслед за ними – о походе на Сребряницы. Был бы здесь Паулин, он бы задумчиво покивал головой и смущённо признал: лопасти мельницы истории способны внезапно подхватить и возвысить ничем не примечательных людей из забытых всеми краёв. Простым крестьянам такие мысли в голову не приходили, но они чувствовали время – и жадно ловили новости, вдвое больше обычного обменивались мнениями о новостях и слушали каждого проходящего мимо чужеземца.

Словом, не было ничего удивительного в том, что грядущая речь Илены произвела такое возбуждение.

Девушка не вышла из комнаты до наступления темноты. Сидела на кровати, неспеша расчёсывала густые волосы, прислушивалась к нарастающему рокоту толпы за окном. А ну как вылезти из окна, спрыгнуть на задний двор и убежать куда глаза глядят? Почему бы и нет, в конце концов? Она никому ничем тут не обязана.

Спускаться вниз не хотелось. Не то что бы Илена стеснялась своего предложения или её пугала непредсказуемость толпы. Что-то внутри сидело не на своём месте и из минуты в минуту говорило: «Зачем тебе это сдалось? Что хорошего ты от этого получишь?»

А почему я, собственно, должна хотеть этого самого хорошего? – подумала Илена. Надоели бесконечные морали. Кому они нужны, кроме чудаков вроде дядюшки и сопляков вроде Паулина? Она прекрасно знала, что думает страшные вещи: её воспитанием занималась мать, женщина мудрая и добрая. На мать Илена и обижалась, как на непримиримого врага. Сколько раз та говорила дочери, когда та придумывала очередную шалость: «Слушайся старших, будь скромной и доброй девочкой, и всё у тебя будет хорошо». Но не видела Илена этого «хорошо», не видела, хоть убейте. Мать была прекрасным примером всего того, о чём говорила сама. Стала и примером того, к чему это ведёт. Когда Илена своими руками убирала осенними листьями её гроб, девушке представилась вернейшая возможность усвоить урок.

Долгие месяцы после этого она не знала, как жить. Раз не знала – то и не жила никак, только ела в корчме, спала в своём углу и ходила по лесу, изнывая от безделья. А делать было просто нечего. Из тупика, в который вогнала Илену смерть родителей, не могло не существовать хоть какого-то выхода, но она его упорно не видела. Имела право, хотела не видеть, посмела не видеть – объясняла она себе пять лет спустя. Прекрасно знала, что не права. Но так страшно было теребить свою рану и окунаться в эту боль, что она этого не делала до тех пор, пока рана не срослась – некрепко, уродливо, навыворот. Это Илена тоже прекрасно понимала, и больше всего боялась, что рубец когда-нибудь возьмёт и разойдётся, как треснувшая по швам рубаха. Она слишком привыкла к тому, чтобы её считали своевольной дикаркой, и не хотела ничего менять. В этом образе заключалась сила её влияния на людей, которая Илену вполне устраивала.

Она так долго и мучительно думала о своих слабостях, что начала замечать их и у окружающих. Все люди устроены очень похоже друг на друга, а, значит, на неё – этот вывод стоил дорогого уже потому, что означал забвение одного из главных уроков детства: не мерить никого своей меркой. Мать так, конечно, никогда не делала. Но Илена не хотела кончить, как мать. Жизнь съест того, кто живёт не по её суровым правилам, и кто готов, например, в ответ на первую же просьбу отпереть дверь своего дома.

Конечно, был Феодот. Но Феодот был, во-первых, братом матери, и Илена почти не сомневалась в том, что ни к чему хорошему его гостеприимство не приведёт. Она испытала облегчение, когда узнала, что дядюшку связанным увезли в Галатин. Не потому даже, что за него не переживала, а потому что это подтверждало все её выводы. А человеку приятно хоть в чём-то не ошибаться.

Не меньшее облегчение накрыло Илену и когда она узнала, что Феодот принимает и передаёт кому-то в Сребряницах галатинское вино. Кому именно передаёт, выяснить не удалось. А вот привозил вино в стылые предрассветные часы дядюшкин добрый друг, завсегдатай корчмы и всеобщий приятель, известный плут Поликрон. Сама дружба Феодота с этим человеком успокаивала Илену. Такое тесное общение двух столь разных на первый взгляд людей подтверждало все её выводы разом. Подтверждало и главный, тот, в который девушка вцепилась мёртвой хваткой: таких людей, как её мать, на свете нет, не могло быть и не будет. Мать и её наставления были досадной ошибкой природы. Никакие хорошие поступки человека к хорошей жизни не приводят и привести не могут.

Этой фразой и ответила себе Илена, прежде чем спуститься к ожидавшим её сельчанам.

Она не стала переодеваться – не во что. Только распустила по плечам длинные волнистые волосы, единственное, чем в своей внешности могла гордиться по праву. Эффект произвело: с неё не сводили глаз, когда она спустилась по лестнице и села на одну из последних ступенек, так, чтобы её голова была чуть выше голов стоящих рядом людей.

– Вы все знаете моего дядюшку, – начала она. Говорить старалась негромко, но как можно чётче. Кое-кто кивнул. Послышались и смешки: кривая спина, распущенные волосы, само начало речи предположения о сумасшествии девушки подтверждали.

– Мы все с вами знаем, что он человек прекрасный, – продолжала Илена. – Трудно найти среди нас человека, у которого с ним не было бы связано хорошего воспоминания. Мне очень грустно думать, что вы, зная об этом, не сделали ничего, чтобы освободить его из плена.

Илена провела пальцем по реснице, будто смахивая слезу. Люди по-прежнему молчали, но молчание стало теплее – если уместно говорить это о трактире, где несколько человек уже потеряли сознание от духоты. Но главным было другое. Илена разве что пощупать не могла чувство вины, вошедшее в трактир с последними её словами. Её жалели, и корили себя. Многие невольно почувствовали, что впрямь могли бы вмешаться, увидев Феодота на телеге – не таким уж многочисленным и страшным был отряд охраны.

– Моего дядю вы, к сожалению, не освободили, – вздохнула Илена. – Более того, вы ранили друга моего мужа и пытались причинить зло мне, племяннице Феодота. Зачем вы это сделали, теперь неважно. Я прощаю вас, потому что мой дядя сделал бы так же. Признаю, я и сама была неправа.

Тишина рассеялась. Послышался неясный одобрительный гул. «Вроде не слишком похожа на сумасшедшую. Только волосы зачем-то не убирает. Наверное, всё-таки нездоровая. Иначе зачем бы такую толпищу собрала», рассуждали сельские тётушки из тех, которые везде проберутся и узнают всё первыми, даже если речь идёт о разговоре шёпотом с наглухо закрытыми дверями. Но самые задиристые продолжали усмехаться – и впрямь безумным было решение дать деревенской девчонке вещать, как древний оратор.

Илена встала на ступеньке и возвысила голос.

– Я попросила вас прийти сюда не за тем, чтобы выяснять отношения. Мы могли бы заняться этим, если бы дело не обернулось таким горем. Всё идёт к тому, что моего дядю мы с вами живым больше не увидим. Вы знаете, как обошлись княжеское войско с моим товарищем школяром. Никто не имеет права нападать на школяра, но княжеским людям закон не указ. Вы прекрасно понимаете, что от самого Ивона более ласкового обхождения ждать не приходится. Мне рассказали, что несколько лет назад его солдаты избили трёх ваших земляков до полусмерти. Если он так расправляется с подданными, что же будет с чужестранцем, моим дядей?