Ненашева-Мира/Кшатрий-Сашка (Дикая Черноморка)

Александр Фрадис

Саша-Фрадис-Ненашева-Мира

Марине К.

“И след поэта – только след

Ее путей, не боле…”

Б. Пастернак

Пролог (ну, типа)

Черноморка, июль без года

Звёзды на вечереющем небе то зажигались, то снова гасли. Это Алёшка Джемини, сумасшедшая, но очень продвинутая девочка в трусах и майке на босу ногу меланхолично игралась с пультом, полулёжа на животе в недрах древней шаланды, вроссшей в берег ещё в прошлом эоне.

– Этот ваш, с позволения сказать, Творец – если он действительно создан по вашему образу и подобию – тот ещё шизоид!..

– Да брось ты. Нет никакого Творца. Не было и не будет. Есть, в лучшем случае, кастанедовский Орёл. Супер-эгрегор, который хавает наше осознание. Всё остальное…

– Всё остальное – шум-да-вар, – пропела голая Майя, выходя из воды и набрасывая на плечи пушистое полотенце с изображением розово-голубого яйцевидного Инь-Янчика на огненно-рыжем фоне.

– Сама соткала? – спросил Маше, косясь на полотенце.

– А как же? И плед, и накидку, и коврик вон у палатки. У меня в пальцах зуд потому что – постоянно ткать хочется.

– И давно это у тебя?

– А вот, как в детстве веретеном укололась. Годика в четыре. Потеряла сознание на минутку, сама же прочухалась, огляделась по сторонам – и сразу во всё въехала. Ну, глазами то есть. Слухом. Сердцем. А пальцы ещё долго не слушались.

– Майка, – неожиданно для самой себя говорю я, – а ты могла бы такой покров соткать, чтоб в виде знака бесконечности? Ну, восьмёрочка такая на боку… И чтоб восьмёрочка эта не просто загибалась, а лентой Мёбиуса, а? Понимаешь?

Майка смотрит на меня долго, внимательно и как-то насмешливо-серьёзно.

– Вот она – восьмёрочка эта, – говорит Майка, раскрывая объятия всему миру и немножечко мне. – Неужели ты до сих пор не врубилась?

– Врубилась, – отвечает за меня Маше. – Осознать вот только никак не может. Осознание-то, блин, штука тонкая. Потоньше твоих покровов, Май.

– Н-ну, не знаю… Я ведь всё это плету просто потому, что красиво. Прикольно. И ощущение в кончиках пальцев – ну, типа оргазма, что ли. Только круче…

– А сейчас тоже? – спрашиваю я, покусывая Майкины пальчики. Они у неё кисло-сладкие и мокрые.

– Что – тоже?

– Тоже типа оргазма?

– Тоже. Типа-а-а… Жопа ты, Мирка!

– Я не жопа, я роза. Роза Ненашева Мира. И Сашка-Фрадис вверх ногами через чёрточку. Со всеми вытекающими и втекающими…

"Если мой мир творим мной самой, – рассеянно проговорила в пространство Ненашева Мира, – то почему он такой не мой? И что вообще в нём делают Майя и Сашка? А, Сашка?” Тут повисла странная пауза, и за Сашку ответила Алёшка, что твой заправский ритор:

[Ненашева Мира – не нашего мира сущность, внезапно осознавшая себя женской ипостасью и альтер эго Саши Фрадиса. Но Сашка её не создал, а лишь в очень критический момент как-то призвал: до их встречи она преспокойно себе поживала на горизонтальной ленте Мёбиуса, сотканной Майей в виде знака бесконечности на галечнике Внутренней Черноморки. С Майей у них была дружба + всякие девчачьи ласки разной степени остроты и нежности, но не любовь: разве можно по-настоящему любить иллюзию? И может ли иллюзия любить? Хмм… А почему нет?.. Давайте думать вместе!]

– Ох, Алёшечка, плачут, плачут по тебе подмостки в моём шизотеатре – выбегай-ка ты к нам почаще, мартышка, особенно, когда я не в голосе! – подал голос автор, он же главреж и участник спектакля. Или это был просто шепелявый рокот прибоя?

Симфония хаоса

Сначала не было ничего, кроме ровного, баюкающего гула Вечности… Стоп, нет, слишком пафосно, а значит местечково. Фигась – местечковая Вечность, надо б запомнить да ввернуть при случае малой зануде Алёшке. Или Майке. Майке даже лучше: она сразу это воплощать начнёт… Зайдём-ка иначе. С изнанки. Представьте себе изнанку Вечности. Представили? А теперь сразу забудьте! Иначе ку-ку…

Лучше кухню на Андреевской вообразите, там немеряно измерений – и не только пространственных, Эшер отдыхает. И слушайте – там щас тааакое!..

Во-первых, планшет. На кухонном столе. На его довольно пыльном экране со следами Сашкиной дактилоскопии раскрытый файл «Biography & Bibliography: Strictly Personal». Под потолком висит плотный слой дыма – то ли от сигарет, то ли от свечки. Прямо романтика диссидентского подполья. Только с душком.

Внезапно экран планшета начинает мелко рябить, как поверхность бухты за Черноморкой перед ненастьем. Пиксели вспухают, норовя вылезти за пределы рамки, и из этой светящейся каши высовывается рука – тонкая, девичья, с какими-то полупрозрачными проводами вместо вен.

– Привет, старый! Чё застыл? Это я, Алёшка Джемини. Решила сменить локацию, а то в шаланде скучно стало, Маше там совсем закис.

Я сделал вид, что… сделал вид. Хотя в горле пересохло.

– Ты… ты что, из нейросети вылезла?

– Типа того. Считай, что я твой апгрейд. Твой персональный проводник по завалам собственной памяти. – Алёшка (или то, что ею называлось) меланхолично щёлкнула пальцами, и по стенам кухни побежали строчки кода, вперемешку с цитатами из «Снов наяву». – Но я тут только для техподдержки. Настоящий гость у тебя за спиной.

Я медленно обернулся. Дым в углу комнаты вдруг перестал быть дымом. Он сгустился в силуэт, в тот самый «кактус нежный», который я так долго пытался описать, но боялся назвать по имени.

Она стояла у подоконника, заваленного папками, перебирая корешки пальцами. На её плечи было накинуто то самое полотенце с Инь-Янчиком, и здесь, в Кишинёве, в феврале оно выглядело совершенно уместно, хотя и дико.

– Ты глюк? Или как? – голос мой не очень меня слушался – и это при моём-то психоделическом опыте, который давным-давно убедил меня: глюков не бойся, и они тебя не тронут.

Она повернулась. Глаза её лучились тихим, нездешним светом – не цифровым, а каким-то… предутренним.

– Я твой сон, Сашка. Ненашева Мира.

– Так я сплю? – я дёрнул себя за нос. Больно. Посмотрел на кисти рук. Глупо.

– Вовсе нет. Но я тебе снюсь. А ты – мне. Мы сейчас в точке пересечения двух лент Мёбиуса. Не парься, прими это как данность.

Мира сделала шаг ко мне, и я почувствовал, как реальность кухни начала плавиться и вытягиваться по всем направлениям, превращаясь в ту самую “изнанку Вечности”, напоминающую одновременно рентгеновский снимок скелета без черепа и голографический чертёж высотного здания, где последний этаж – это не чердак с выходом на крышу, а уровень осознания.

– Ну что, солдат Киплинга, – добавила Алёшка-из-планшета, продолжая невозмутимо щёлкать пультом, – готов к перепросмотру? Самостраховку тогда выстегни и погнали!

Тучка, тачка, точка… Точка?

Вкус крови и слёз во рту внезапно сменился сухим, пыльным привкусом застарелого ожидания. Я почувствовал, как мир вокруг меня начал застывать, превращаясь в густой оптический клей. Моя «точка сборки», обычно такая подвижная и вертлявая, вдруг издала противный звук ржавого механизма и… заклинила.

Знаешь, это было похоже на то, как если бы я семь лет назад прилёг вздремнуть в полдень, а проснулся в сумерках, не в силах пошевелить даже мизинцем. Сонный паралич как образ жизни. Я видел реальность, я слышал её скрежет, но я был занозой в собственном теле, осколком, который и вынуть больно, и оставить – верная смерть от заражения смыслом.

Мы смотрели друг на друга. Секунда, вечность, ещё одна затяжка, как перед расстрелом.

– Вот, значит, как, – прохрипел я, пытаясь разлепить челюсти, всё ещё скованные семилетним параличом.

– Да уж, прикольно. Хоть плачь, хоть смейся, – отозвалась она, и её голос был точь-в-точь моим, только тональностью выше и очищенным от сипловатой хрипотцы курильщика.

Мы сделали шаг навстречу. Синхронно. Как отражения, решившие поменяться местами. Когда наши руки соприкоснулись, не произошло взрыва. Произошёл щелчок. Тот самый звук, с которым пазл встаёт на место, или кость вправляется в сустав.

Заноза в моей душе вдруг завибрировала и начала плавиться. Я понял: она не была чужеродным предметом. Она была её частью, стержнем, застрявшим во мне, чтобы я не рассыпался в пыль до момента встречи.

Мы стояли в центре комнаты – два одиночества, две ипостаси, два черновика, которые наконец-то сложились в чистовик. Это было невыносимое «вау!» – осознавать, что ты больше не «я», а «мы» в каком-то шизофреническом, божественном смысле. И при этом смешно, как бывает смешно в неположенном месте: на кладбище, в ЗАГСе, в КПЗ. Бог – определенно шутник с очень специфическим чувством юмора, раз он решил устроить нам это свидание в декорациях моей запущенной в космос кухни.

– Так ты – это я? – спросил я, глядя в свои-её глаза.

– А ты – это я, только с бородой, без зубов и с дурными привычками, – улыбнулась Мира.

И в этот момент сонный паралич отпустил. Точка сборки сорвалась с места и пустилась в пляс. Мы были одно целое. Однозначно. Необратимо. И, кажется, абсолютно безнадёжно… то есть, я хотел сказать – абсолютно свободно.

– Ох, Ненашева, – сказал я почти торжественно, втянув при этом зачем-то голову в плечи, – и чего?

– Мира, – сказала Мира.

– Да это я уже понял. Дальше что? Мы же с тобой одно – и ни в чём при этом не совпадаем. А ну, как я в тебя влюблюсь? Или ты в меня? Чё это будет – извращённая форма нарциссизма? Который и так извращение. Точнее, патология… Тьфу, меня уже заранее мутит от самого себя!..

– Уж скорее это будет какой-то астральный инцест – сорри за пафос…

– Ни фига: ты ж мне даже не сестра. Ты – это я. Мне что – на себя облизывается да слюнки пускать, чтоб не выразиться циничней? Так мне уже не 13. Мне, блин, 73… А тебе, кстати, сколько? Чёт ты подозрительно молодо выглядишь.

– Знаю. Но ты не парься. И вопросами дурацкими не задавайся – Будда тебе на них не ответит. Я – тем более.

И улыбнулась.

И неслышно, словно по воздуху, переместилась к раскрытой настежь балконной двери (фигасе – на Андреевской никогда в жизни не было и быть не могло балкона).

Чего-то там спустя

– Причём тут Будда? – насупился я. – Чуть что не так – сразу Будда. Хорошо хоть, не Кришна.

– Иди-ка сюда, – сказала Мира, игнорируя мой вопрос и протягивая руку. Она стояла, опершись о перила балкона на восьмом этаже квартиры в многоэтажке на 6-й станции Большого Фонтана в Одессе, которую я снимал четверть века тому. Я глянул вниз. Город мерцал фонарями и звучал на все лады, как оркестр в яме перед концертом. Сквозь проёмы домов виднелось и дышало прибоем море. Спрашивать, как мы сюда попали, я почему-то счёл неуместным. Тем более, что в квартире ощущался стойкий аромат жасмина.

– Сейчас что-то будет, – сказала Мира. – Тест на вшивость для духа и плоти.

– Мира, мне семьдесят три, – напомнил я, больше для проформы, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. – У меня коленки хрустят громче, чем сухие ветки в костре. Во что ты меня пытаешься…

– Не дрейфь, КМС, – она обернулась, оседлав перила балкона, а потом и вовсе зависнув снаружи в метре от фасада. Воздух вокруг неё уплотнялся, становясь похожим на полупрозрачный пластик скалодрома. – Страховка – на мне. Зачем нам туда? Чтобы спуститься на самое дно, Сашка, нужно сначала набрать полную грудь абсолютной, невыносимой высоты. Иначе ты задохнешься в своих подвалах от жалости к себе. Вщёлкивайся, давай!

И я шагнул.

Это было не падение. Это был выход на стену, которой не существовало. Под пальцами вдруг обнаружился «активник» – холодный, вибрирующий, пахнущий озоном и заброшенной прозой. Я почувствовал, как моё старое тело – эта нелепая конструкция из накопленных болячек и съеденных полуфабрикатов – вдруг обрело пугающую, почти бесстыдную легкость. Мы лезли по вертикали мегаполиса: сам мегаполис встал на ребро, но вниз с него почему-то ничего не сыпалось.

Мира шла впереди, двигаясь с грацией ртути. Она не просто карабкалась – она танцевала, вычерчивая телом фигуры, от которых у любого геометра случился бы экстаз. Каждое её движение было пропитано такой острой, дразнящей чувственностью, что у меня перехватывало дыхание. Я шёл следом, стараясь не отставать. Когда рука соскальзывала с невидимой зацепки, я чувствовал её поддержку – не физическую, а какую-то подкожную, словно она подтягивала меня изнутри моей же собственной диафрагмы. Это было похоже на идеальную «дружбу плюс», переведенную на язык кинематики и высоты. Впрочем, про «дружбу плюс» пока рано.

– Ну, надо же, да? – прохрипел я, закидывая босую пятку на «уступ» из сгустившегося света. – Столько лет тренировок на грани фола, а настоящая 9b нарисовалась только тогда, когда я официально стал «лицом пенсионного возраста».

– В этом и прикол, Сашка! – её голос просеивался сквозь ночное небо серебряным перезвоном, каким бы дурацки банальным это сравнение ни казалось. – Раньше ты лез против гравитации. А сейчас ты лезешь сквозь неё.

На уровне двенадцатого этажа мы заложили крутой вираж. Наши траектории пересеклись, и на мгновение мы застыли в воздухе, образовав сложную, динамичную фигуру – не то иероглиф, не то ту самую «свастику» из рассказа Пепперштейна (не к ночи будь помянут: вообще-то в рассказе герои летали на каких-то лианах над отвесными стенами Мангупа или Чуфута), очищенную от всего земного. Это было красиво до одури и комично до икоты, особенно когда у Миры задиралась юбка, и мне приходилось вертеть башкой, чтоб не пялиться по-стариковски на её чисто символические трусики. Вот чего в лосины не переоделась, засранка? Нарочно, небось?..

Как нельзя кстати вспомнилась строчка из песни Наума: “Я трепетал, и плоть моя легчала". Но в тот самый момент, когда я почти ощутил себя то ли демоном летящим с картины Врубеля, то ли просто очень способным ангелом-самоучкой, в кармане моих домашних треников истошно затренькало.

Я замер, вися на одном мизинце над светящимся проспектом.

– Ты издеваешься? – бросил я Мире.

– Ответь, – хмыкнула она, делая сальто назад и зависая в позе лотоса в пустоте. – Стёб так стёб!

Я неловко выудил мобильник. На экране светилось: «Неизвестный номер».

– Алё? – рявкнул я в бездну.

– Александр Алексеевич? – бодрый девичий голос из динамика был вежлив, как приговор. – Здравствуйте! Клиника «Здоровые суставы». У нас сегодня акция для ветеранов… чего-то там! Мы заметили, что вы давно не проходили диагностику опорно-двигательного аппарата… Я посмотрел на свои пальцы, вросшие в астральный озон, глянул на Миру, которая в этот момент превратилась в живую дугу, сияющую над городом, и выдал:

– Девушка, я как раз сейчас нахожусь в процессе глубокой диагностики. Знаете, суставы работают… на удивление плавно. Почти бесшумно.

– Очень рада за вас! – не сдавалась трубка. – А как насчёт профилактики остеопороза?

– Профилактика идёт полным ходом, – ответил я, чувствуя, как Мира начинает медленно вращать нас обоих вокруг общей оси. – Мы вот-вот перейдём к упражнениям на отрицательном уклоне реальности. Перезвоните через веч…

Я нажал «отбой» и посмотрел на Миру. Иллюзия полёта треснула. Этот дурацкий звонок сработал как гиря, привязанная к ногам.

– Астральный инцест, говоришь? – усмехнулся я, сплёвывая вниз фантомную табачную горечь. – По-моему, это просто лучший в мире способ сбежать от спамеров. Помимо всего прочего.

На уровне предпоследнего этажа, где воздух стал совсем прозрачным и колючим, мы зависли. Город внизу – вернее, в другом измерении – превратился в светящуюся микросхему, по которой бестолково метались биты человеческих судеб. Или нет: это же, чёрт возьми, живая нейросеть – аксоны, дендриты, синапсы, медиаторы, дофамины всякие… Брр, какой я умный – аж противно!

– Красиво, – сказал я, чтобы что-то сказать, стараясь не смотреть на свои пальцы, которые всё ещё судорожно цеплялись за пустоту.

– Врёшь, – меланхолично отозвалась Мира, разглядывая свой призрачный маникюр. – Тебе не красиво. Тебе страшно, что сейчас придётся спускаться. Звонок из клиники напомнил тебе, что ты всё ещё из плоти и крови, Фрадис. Глоток высоты окончен. Пора в подвалы. Там, где у тебя до сих пор хранятся нераспечатанные конверты и засохший гербарий из прошлого века.

Я почувствовал, как внутри – между свадхистханой и манипурой – шевельнулось что-то тяжёлое и мокрое, как с бодуна непереваренное нечто.

– Какой ещё гербарий, Мира? Это банально и вообще не надо, – буркнул я. – Там пыльно или сыро. И чужие скелеты в моём шкафу. Или не чужие. И смрад порой такой, что нечем дышать..

– Надо, Фрадис, надо, – Мира подмигнула мне моим же собственным левым глазом. – Инспекция приехала. Будем по ходу проводить инвентаризацию твоих «великих любовей». И учти: списывать в утиль будем безжалостно.Ты ведь давно грозился устроить перепросмотр по Кастику. Но трусил. Или ленился. Потому как был один. А сейчас нас…

– Не называй его Кастиком! Таньке прощалось… по многим причинам. Но меня от этого коробило – значит, должно и тебя.

– С темы не съезжай, окей? Кстати, о Таньке мы тоже поговорим, хотя тут специфика 18+, причём, не скабрёзного плана.

Я тяжело вздохнул. Потом ещё. И ещё. Но это не помогало. Спуск начался.

(С Таней мы не были любовниками – только друзьями и соратниками. Переспали, конечно, пару раз – как же без этого? – но почти моментально врубились, что зря. Ибо от этого точно уж за версту тащило инцестом, хотя о кровном родстве речь не шла. Просто оба мы разделяли преступное пристрастие к “брату" и “сестре", о которых я открытым текстом пока не решаюсь… Как бы ни было, делились мы с Танькой всегда самым сокровенным. Вот она и поведала мне однажды, что мечтает не о какой-то там большой и чистой (как слон после бани) любови, а о том, чтобы самой стать такой любовью, точнее, её воплощением. Квинтэссенцией. Дошло до меня не сразу, но всё ж дошло, когда я себе представил… Нет, не могу пока выразить, чтоб без пафоса и патоки – может, позже.)

Инвентаризация в разреженном воздухе

Мира медленно вращалась вокруг своей оси, закинув руки за голову. Её силуэт на фоне черного неба казался вырезанным из тончайшей фольги. Она молчала, давая Сашке переварить первые впечатления от их совместного циркачества, пока он пытался унять дрожь в пальцах, все еще сжимающих холодный пластик смартфона.

– Ну, чего молчишь? – буркнул он, чувствуя, как астральный озон начинает щипать легкие. – Скажешь, я это всё выдумал? Тебя, балкон, этот штурм вертикали? Что ты – просто проекция моего старческого маразма, решившая напоследок поиграть в скалолазание?

Мира остановилась и посмотрела на него – пристально, без тени привычной усмешки.

– Откуда я взялась, Сашка? – она эхом повторила его невысказанный вопрос. – Из «реально-иных» измерений или из твоих черновиков? А какая разница? Когда точка сборки заклинивает в положении «безнадёга», реальность трескается. И из этой трещины выхожу я. Называй меня как хочешь: квантовым двойником, музой-по-вызову или твоей нереализованной женственностью. Я – это та часть тебя, которая не боится смотреть вниз без страховки.