Полная версия
Загадка королевского гобелена
Адриан Гётц
Загадка королевского гобелена
Одной англичанке
Adrien Goetz
INTRIGUE À L’ANGLAISE
Copyright © Éditions Grasset & Fasquelle, 2007
© М. Е. Тайманова, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Часть первая. Стежок Байё
Я тоже люблю эти спящие города. Но когда я их вижу, мне сразу хочется их разбудить. У меня есть мания заводить часы, ставить их на правильное время, убирать разбросанные вещи, натирать до блеска потускневшее, вытаскивать на свет то, что оставлено в потемках, чинить и чистить старые игрушки цивилизации, заброшенные на чердак.
Валери Ларбо «Allen»[1]1. Глаза в стакане
Байё
Пятница, 29 августа 1997 года
«Первое место работы – точь-в-точь как у Сименона» – вот и все, что смог сказать Вандрий, пустой и ничтожный плейбой. У Сименона… Он имеет в виду желтые, прокуренные кафешки на углу, красную клеенку в цветочек, трубку в пепельнице, завсегдатаев у стойки. И не ошибается. Вот только вряд ли он читал романы про Мегрэ. Хватило фильмов или телесериалов с Жаном Ришаром. Бедняга Вандрий. Как она по нему скучает. По его звучному имени, такому же удачному, как и ее собственное[2]. Пенелопа и Вандрий. Не каждому везет на образованных родителей. Потом расхлебываешь всю оставшуюся жизнь.
На пустой террасе бистро «У барной стойки», рядом с собором, облокотившись о деревянный стол без клеенки, Пенелопа со вздохом развернула свежий номер газеты «Возрождение Бессена»[3]. О поклонниках можно вообще забыть. Тем более здесь… Две башни, обрамляющие портал, – самые суровые, самые монументальные во всей Франции. Серая каменная громада. Неприступное сооружение в романском стиле.
* * *Она даже не смогла толкнуть дверь, чтобы войти в неф. Ей грустно. Эдакая покинутая героиня оперы, Травиата, пьющая микстуру от кашля, бездетная Медея, разочаровавшаяся в любви Кармен, сомнамбула с широко открытыми глазами… Ей кажется, что за одну-единственную поездку из Парижа в Байё она постарела лет на десять. На второй странице газеты под гром фанфар, почти как в «Аиде», сообщалось о вступлении Пенелопы в должность – черно-белая размытая фотография в виньетке, вымученная улыбка скорее похожа на многоточие.
«Я и вправду ужасно некрасивая. Сволочи, могли бы и подождать, пока я сниму очки. Единственное, что можно здесь сделать, – это сбросить восемь килограммов, выписать хорошие контактные линзы – может быть, даже лучше заказать цветные, – попробовать сменить прическу… Нет, для этого стоит поехать в Париж, выбросить все полосатые рубашки времен Школы Лувра, записаться в спортклуб, походить в солярий, если таковой имеется поблизости… В любом случае я не собираюсь надолго застрять в этой дыре. До чего же грустная жизнь, бедная Пенни, три года учебы, самый сложный во Франции конкурс и вот – выпуск: двенадцать хранителей культурного наследия на всю страну, из них всего пять музейщиков, что совсем немного. Если сравнить с тремя сотнями, которые выпускает ежегодно Политехническая школа, вспомнить о диссертации по египтологии, которую нипочем не закончить в такой глухомани, о действительно блестящей стажировке в Лувре (специализация „коптское искусство“)… И после всего этого… угодить сюда!»
Перед ней собор. Пенелопу трясет. Сама не зная почему, она испытывает страх перед этой громадой, которая навевает смутные неприятные воспоминания, погребенные среди колючек и корней. От них разит склепом, сыростью, гнилью. Этот собор или, может, какой-то другой…
Нет, она уверена, именно этот романский фасад, от которого бегут мурашки по коже, вызывает у нее смутную, но ощутимую тревогу. Она допивает кофе и заказывает еще чашку. Нужно признать, кофе здесь хороший, настоящий итальянский кофе; зря умаляют достоинства нашей провинции! Пенелопа берет себя в руки. Выдвинутые доводы можно разбить на три части, как в сочинении на конкурс музейщиков-хранителей: гипотеза, контраргументы и малоубедительные выводы. Требуется доказать, что ее вторая жизнь продолжится в Париже. Достаточно вернуться туда, чтобы вновь стать другой, – а впрочем, здесь о ней почти ничего не знают. Это новое существование – ее шанс. Первая работа, контракт на три года. Она могла бы снять домик на берегу моря. В деревне Сен-Ком. Попалось заманчивое объявление в газете. Десять минут езды до центра города. Утром открываешь ставни и видишь волны, это излечивает от любой хвори.
Байё, возможно, не раскроется ей в первый же день. Придется присмотреться, объехать окрестности, подышать свежим воздухом. Этот журналист из «Возрождения» все понял. «Возрождение», прекрасное название, звучит как доброе предзнаменование. Ее собственное «возрождение Бессена» – гении, которых ей вскоре предстоит открыть, ее Леонардо, Микеланджело, Рафаэль… Она вырывает страницу со статьей и кладет в новенький бумажник – вчерашний подарок Вандрия, в день ее отъезда, но, по сути, уже далекое прошлое – дороманская эпоха, смутные времена, тьма веков, что скрывается за камнями. Она подождет, пока Вандрий приедет навестить ее, и тогда они вдвоем рука об руку войдут в собор Байё.
* * *Пенелопа перечитывает статью еще раз:
В МУЗЕЙ ГОБЕЛЕНА[4] БАЙЁ НАЗНАЧЕН НОВЫЙ ХРАНИТЕЛЬГобелену повезло. Предначертанное судьбой имя[5]. Пенелопа Брёй, недавняя выпускница факультета сохранения культурного наследия, прибыла сегодня в наш город. Всего несколько часов назад она стала жительницей Байё и присоединяется к команде Центра Вильгельма Завоевателя. Молодая женщина, которой нет еще тридцати, не скрывает своей радости. Она сразу же заявила, что счастлива получить первую работу в музее с мировой репутацией. Объектом ее забот станет «комикс» XI века, иллюстрирующий хорошо известный рассказ о завоевании Англии. Для специалистки по истории Древнего Египта, чьи интересы переместились затем в более узкую область – историю коптов, историю христианского Египта после фараонов, – открывается возможность расширить круг своих исследований. Доскональное знание древних тканей весьма пригодится новому хранителю нашего Гобелена.
В обязанности этой живой, дружелюбной, полной энергии современной молодой женщины в джинсах и кроссовках также входит прием иностранных посетителей. Прекрасно известная жителям Байё, преданная делу главная хранительница Соланж Фюльжанс, которая уже три десятка лет вершит судьбу музея, очень рада этому удачному назначению, совпавшему с завершением важной программы реновации музейного пространства, расположенного в бывшей семинарии и принимающего ежегодно тысячи туристов со всех пяти континентов.
Пенелопа внимательно рассматривает свою фотографию. В двадцать девять лет уже намечается второй подбородок, куча веснушек, уродливые очки, почти бифокальные. Лучше мне сразу покончить с собой, не ждать же, пока станешь старой девой и в итоге засунешь голову в духовку и откроешь газ. Представляю себе заметку в газете: «Молодая хранительница найдена мертвой у себя дома. Никто даже не обеспокоился ее недельным отсутствием до тех пор, пока секретарь Музея Гобелена Байё, удивляясь…»
Она вовсе не современная – она осколок древнего коптского Египта; не энергичная – трудно найти человека ленивее; не дружелюбная – она уже возненавидела половину населения этого города. Они еще увидят, что́ тут наворотит молодая дружелюбная хранительница. А «кроссовки»! Имелись в виду ее новые туфли «Кампер» – в местных магазинах такая модель появится лет эдак через десять, не раньше, и уж точно не такого, как у меня, лилового цвета и несерийного производства, завтрашний винтаж. Конечно, нельзя писать для «Возрождения Бессена» и одновременно для Vogue. А в остальном ничего не скажешь, ремесло свое они знают – даже возраст указали правильно, нигде не прокололись.
Теперь, когда всем известно, что ей нет тридцати, как добиться хоть какого-то уважения у старых крыс-смотрительниц, которые вяжут, не спуская глаз с Гобелена? Ничего эти писаки не пропустили, даже позубоскалили по поводу ее имени. В Париже это делали все кому не лень: парни с ее курса, вернее сказать, «мальчишки», все эти сушеные воблы-преподавательницы, а в Вильфранш-де-Руэрге – родители и брат. «Знать бы раньше, назвали бы тебя Нефертити, и место в Лувре обеспечено». «У тебя с Гобеленом много общего – вам обоим не впервой подпирать стену, ему в музее, тебе на дискотеке». Это заявил ее братец-придурок, продавец сотовых телефонов, – что поделаешь, такое с каждым может случиться. Надо отправить этого невежду в Египетский музей в Берлине посмотреть на Нефертити.
Она повесила куртку на спинку стула. Жуткий кабинет в бежево-коричневых тонах, ее уже тошнит от этой обстановки, хотя она провела тут всего одно утро. Поставила на пустую полку открытку – портрет Шампольона[6] из Лувра. Стать Шампольоном или никем: в детстве она хотела заниматься именно этим – расшифровывать загадки, читать тайные письмена, находить решение там, где сдались остальные.
Она молча вышла из кабинета. Теперь пьет кофе в бистро «У барной стойки», единственном приличном заведении, которое ей удалось найти, пока не прошел гипноз от собственного черно-белого изображения. Женщина-сфинкс.
В сувенирном магазинчике, где продаются газеты, ее начинает тошнить – это уже перебор: наклейки, футболки, юмористические открытки, наперстки, пластиковые миски… И повсюду Гобелен. Полный кошмар. Проекция ее собственной невезухи.
Она еще не видела его. Пока разглядывает самые популярные сцены: драккары[7], отплывающие в Англию, предатель Гарольд на троне, решающая битва и наказание изменнику, глаз, пронзенный стрелой. Битва при Гастингсе разворачивается на кухонных полотенцах, взятие Мон-Сен-Мишель[8] – на подставках под тарелки: с грохотом скачут всадники в кольчугах и доспехах, полощутся на ветру флаги. Сколько недель можно продержаться в Байё заместителем хранителя Музея Гобелена, простите, Центра Вильгельма Завоевателя, прежде чем придется глянуть воочию на эту проклятую Telle du Conquest[9], как говорят фанатики-медиевисты? Сколько дней можно выдержать, курсируя между сувенирной лавкой, бистро и кабинетом с бежевым ковролином?
Кабинет. Нужно срочно все продезинфицировать. Дебильная лампа, что-то наподобие старой керосиновой, переделанной в электрическую, в тон ковролину абажур, имитирующий пергамент, – ремесленная монастырская халтура, шедевр восьмидесятых. Вызывает агрессию. Пенелопа тут же разделалась с лампой, поразив цель метким броском сумки. Внезапно на пороге возникла Соланж Фюльжанс:
– Жаль, это была единственная относительно старинная вещь на этаже, основание из местного фарфора, стоит целое состояние у наших антикваров, сами увидите. Ну что ж, что-то теряешь, а что-то находишь, я суеверная – это значит, что больше вы ничего не разобьете. Вы уже задобрили судьбу, моя девочка.
Какая я тебе «моя девочка», старая карга? Пенелопа не стала собирать осколки, ограничилась тем, что подняла один и положила в карман джинсов – от сглаза. Она-то не сомневалась, что ее появление на работе на несколько дней раньше назначенного будет оценено по достоинству. Она должна была приступить 1 сентября, но нужно время, чтобы найти жилье, обустроиться… А хранительницы музеев обычно все как на подбор местные, их брали на работу до того, как ввели конкурс. Знаниями они не обременены, зато, несменяемые и некомпетентные, десяток лет хранят ключи от запасников, дружат с мэром и каноником, знакомы со всеми на свете и знают все ходы и выходы. Как правило, за всю карьеру они пишут один путеводитель и две-три книги, чем полностью исчерпывают тему. Что нового можно сказать о Гобелене из Байё? Пенелопе хочется разорвать все в клочья. Предупреждал ведь Вандрий, чтобы первую неделю она не ходила на работу в джинсах.
* * *Должно быть, директриса Управления музеев Франции от души веселилась, назначая Пенелопу на работу в Музей Гобелена. Как и Миттеран в 1981 году, поручая Эдит Крессон сельское хозяйство, а Пансеку – морское министерство[10]. Первое место работы выбирать обычно не приходится, так или иначе попадаешь в глубинку. Пенелопа имела неосторожность громко произнести «в провинцию». Директор, она же директриса или госпожа директор (уж не знаю, как правильнее), очень элегантная дама, поправила ее довольно мягким тоном.
– Мадам, – отрезала Пенелопа, – я провела восемнадцать лет своей жизни, свои лучшие годы, в провинции и с тех пор называю вещи своими именами. Теперь я живу в Париже и не хотела бы забираться в глушь.
– А Байё вам придется по душе?
– Нет, спасибо! Музей барона Жерара[11] с единственной сто́ящей картиной барона Гро[12] «Сафо, бросающаяся в море с Левкадской скалы», прекрасная сцена самоубийства отлично поднимает настроение по утрам. Я, вообще-то, не лесбиянка, Сафо меня совершенно не волнует, так же как и куча щербатого фарфора. Я проезжала через Байё, когда готовилась к вступительным экзаменам.
Пенелопа на пару с подругой Леопольдиной объездила музеи Франции на старой, одолженной у отца машине, чередуя молодежные хостелы с гостиницами из справочника для путешествующих автостопом. Меньше чем за два месяца она законспектировали почти все содержимое французских музеев, и не только главных. На экзамене можно блеснуть, приведя примеры каких-то не известных никому, даже самому экзаменатору, деталей. Именно благодаря этому беспроигрышному методу обе они прошли по конкурсу.
А директриса даже бровью не повела:
– В вашем возрасте я была такой же. Тоже начинала в регионе, сортировала рамы в запасниках Музея Мальмезона. Знаете, в нашей профессии нужно все испытать. – В ее голосе появились певучие нотки. – Есть вакансия в Музее Гобелена, это гораздо лучше. Музей с мировым именем. Конечно, он муниципальный, но я не стану возражать, если по причинам, o которых вы скоро узнаете, туда назначат государственного хранителя[13].
– То есть?
– Я хочу, чтобы за Гобеленом приглядывали. В любом случае выбор у вас невелик, но советую пообщаться с главной хранительницей. Она работает там уже три десятка лет, ее зовут Соланж Фюльжанс, она муниципальный хранитель, отнюдь не глупа, через три года ей на пенсию. Если вы подумываете о руководящей должности, то наверняка станете ее преемницей. Для девушки с головой на плечах возглавить Музей Байё… На вашем месте я бы не раздумывала… Увидите, там есть простор для деятельности. Я могла бы послать вас в Лимож заместителем в Музей Адриена Дюбуше[14], уже шесть лет не удается никого туда найти, а ведь это, как вы знаете, один из наших национальных музеев. Но не думаю, чтобы вы особенно любили фарфор…
– Благодарю за заботу, госпожа директор.
* * *Назад в свою квартиру-студию. Она нашла объявление в Интернете – хорошие фотографии, – подписала контракт прямо по телефону, улица Метриз, самый центр. Виртуальная картинка быстро обернулась реальностью. В глубине красивого дворика, где царит полная тишина, барельеф девятнадцатого века с изображением странной собачьей головы – Пенелопа оказалась в одном из тех старинных особняков, где впору снимать телесериалы «сделано во Франции» по романам Бальзака, вроде «Турского священника» или «Старой девы». Что и говорить, декорации не хуже древностей Ле-Мана[15], и этим все сказано.
«Ах, сколько вдохновения в провинции…» Пенелопа ногой толкает дверь, вспоминая Сен-Жон Перса[16]. Легкий свет, идеально неровная брусчатка во дворе, поросшая мхом крыша, сквозь шиферные плитки до полудня просачивается приятный солоновато-йодистый запах, из окна вид на шпили собора.
Она распакует свои диски – танго, кантаты Баха, установит стереосистему, построит искусственные декорации счастливого существования. Три года в жизни женщины – не так уж много. Три года назад, еще студенткой, она старалась избежать замужества, вообще не думала о том, что когда-нибудь получит реальную профессию – для искусствоведа нет других возможностей, кроме конкурса на факультет, где готовят хранителей музея, их и берут всего по семь или восемь человек в год. Большинство идет в археологию, в Генеральную инспекцию, в Охрану памятников, все это ей не подходит – она всегда любила только музеи. Конкурс – вещь, конечно, интересная, но тут дело не в выигрыше. А потом мечта, везение, хорошая диссертация, попадаешь в число лучших на вступительных, специализация «музеи», открываются все двери, даже, возможно, отдел египетских древностей Лувра. И вот ты – будущая Кристиана Дерош-Ноблекур[17]. А вместо этого Байё – какой облом! В тот самый момент, когда Пенелопа, уроженка Вильфранш-де-Руэрга, почувствовала, что стала настоящей карикатурой на парижанку-снобку… Ну и что тогда?
* * *Сюрприз! На площадке возле ее двери груда оберточной бумаги. Пять букетов на второе утро, неплохо для девушки, которая только что внушала себе, что она жуткая уродина, что у нее очки с толстыми стеклами и восемь лишних килограммов живого веса. Она подталкивает ногой эту прекрасную композицию – ни дать ни взять алтарь на празднике Тела Господня, – закрывает дверь и принимается распутывать ленты, чтобы извлечь карточки.
Вся семья с тобой. Успехов на твоей первой работе! Гордимся нашей дочуркой. Мама и папа.
Пенелопа помнит вкус жвачки «Малабар», которую покупала в бакалейной лавочке в Вильфранше напротив крытого рынка. Прогулки в горах. Ее любимые мультики по телевизору, Сатанас и Дьяболо[18] преследуют на своих забавных машинах элегантную надменную девицу по имени Пенелопа Жоликёр. Ее так и дразнили в детском саду.
От Сименона. Возвращайся к нам поскорее. Вандрий.
Даже не написал «целую», а что означает это «к нам»? Если хочет меня увидеть, пусть сам приезжает.
Спасибо за приятно проведенное время. Надеюсь, я не слишком обманул Ваши ожидания (во всяком случае, меньше, чем наш старина-фотограф, которого Вы должны простить). Добро пожаловать в Байё. Пьер Эрар, «Возрождение Бессена».
Нечасто бывает, чтобы журналист посылал цветы. Нужно ему позвонить. Он похож на вечного студента, который подрабатывает в газете, чтобы платить за жилье. Не представляю его в цветочном магазине. Впрочем, его статейка вполне сносная, можно маме послать, пусть развлечется.
Надеюсь, что адрес правильный. Как тебе удалось подключить телефон за один день? Обустрой комнату для гостей. Я очень скоро приеду. Целую тебя. Посылаю букет, пусть твой новый дом благоухает. Леопольдина.
Остался последний, какой-то странный букет. Никакой карточки, пожухлые розы завернуты в газету, все это завязано соломенной тесемкой, но, пожалуй, этот букет самый симпатичный из всех. Какой-то деревенский, настоящий, даже изысканный. Анонимный нормандский поклонник? Наверное, кто-то из местных, потрясенный ее фотографией в газете. Таинственный прекрасный незнакомец. Звучит угрожающе. Пенелопа не просила, чтобы ею интересовались.
По крайней мере, теперь хотя бы ясно, что весь город меня уже знает. Если поместить объявление в этой газетенке: «Пенелопа ищет своего Одиссея», у меня не будет отбоя от искателей легких приключений из Пор-ан-Бессена – нормандского Сен-Тропе, или от пляжных мальчиков из Люк-сюр-Мер – с самого холодного побережья во Франции. Нужно смотреть на вещи позитивно. Главное – купить вазы. Когда в день переезда с одним чемоданом и несколькими коробками получаешь пять букетов, первым делом надо обзавестись вазами. Как же трудно в Байё найти фарфор без рисунков на сюжеты Гобелена; ну ладно, пускай совсем простые вазы – практически никакого дизайна, цветное стекло…
Завтра она обойдет магазинчики на набережных Оры. Это своего рода Пактол[19], который орошает Байё. Хозяйка квартиры уже отпустила расхожую местную шутку: «Вот увидите, у нас тут все купаются в золоте[20]. Полная гарантия». Приятная она, эта дама из Байё, все тут перекрасила перед приездом Пенелопы. И погода не кажется такой уж унылой. Полюбить Байё, его пляжи, Арроманш[21], Вьервиль-сюр-Мер, возвышающийся над Омаха-Бич[22], Сен-Лоран, Вэр-сюр-Мер, ржавые танки через каждые десять километров возле музеев высадки союзников. Лучшая тактика – обосноваться здесь. Во всяком случае, в Париж раньше чем через месяц вырваться не удастся. А о раскопках в Египте в следующие два года нечего даже и думать.
* * *Пенелопа пролистывает газету до последней страницы, сжимая в кармане джинсов кусочек белого фарфора. Увлекательно читать это «Возрождение»: убийство в Прюнуа-ан-Бессен, у трупа вырваны глаза и положены в стакан для зубных щеток, вероятно на умывальнике захудалой гостиницы, а кишки художественно разбросаны по гаражу; священник-педофил в десяти километрах от Байё под защитой епископа, хранящего благочестивое молчание; подросток, которого изнасиловал и задушил тренер по баскетболу в туалете муниципального бассейна, причем инструкторы по плаванию вообще ничего не заметили. Учителя физкультуры если не извращенцы, то идиоты. Иначе зачем им становиться учителями физкультуры?
2. Вандомская колонна
Париж
Суббота, 30 августа 1997 года
Вскоре после пяти вечера, когда завсегдатаи отеля «Ритц» пьют чай, принцесса почти в полном одиночестве совершала заплывы в бассейне.
Лежа на спине, она рассматривала на голубом небе потолка фигуры, изображенные в технике тромплёй[23]. Достойное было бы украшение для заведения фастфуда, оформленного в стиле помпейских фресок. Плохо нарисованный искусственный мрамор, силуэты, словно одетые в ночные рубашки. Приезжающие сюда нувориши должны громче возмущаться. Это самый безвкусный декор в мире. Особенно хороши римские матроны, похожие на чучела, набитые соломой. Самая бледная из них напоминает призрак несчастной Памелы Гарриман, посла США в Париже, которая начала свою карьеру, выйдя замуж за моего кузена со стороны Спенсеров, сына Уинстона Черчилля. Бедняжка утонула прямо здесь, в этой самой воде. Что ж, в конце концов, каждый получает то, что заслуживает. Бассейн гостиницы «Ритц» как раз по ней. Недешевая женщина. Это наверняка она слева. В белом платье – призрак из шотландского поместья. А что, если «Ритц» населен призраками? Наверное, так оно и есть, это великие люди: по бару бродит Хемингуэй, по обеденному залу – Марсель Пруст. И я на этих мягчайших коврах, которые так нравятся моим новым друзьям. Решено, скоро мы отправимся в Египет. Здесь под водой постоянно звучат негромкие мелодии, верх роскоши и изыска. По-прежнему все тот же клавесин. Почему в бассейне «Ритца» под водой всегда играет музыка? Могли бы сменить пластинку. Если я попрошу выключить, начнутся комментарии. Будут твердить, что весь персонал должен потакать моим капризам, и разговоров хватит лет на десять вперед. Ну ладно, еще три раза туда и обратно, и довольно.
* * *– Глянь, какие ножки.
– Да не пялься ты на нее, бедняжку! Дай ей хоть часок провести спокойно. Здесь на них никто не обращает внимания, особенно сейчас, в середине дня. Пойдем перекусим где-нибудь на улице, дешевле выйдет. Здесь во дворцах все себя контролируют, делая вид, что якобы не узнают знаменитостей, чтобы не выглядеть зеваками. Все-таки мы в «Ритце»! А вдруг мы сами знаменитости?
– Ты, что ли? На них не обращают внимания? А кто это с ней?
– Брось, Вандрий, ты что, газет не читаешь?
– Нет, с тех пор, как сам для них пишу. Она что, не одна?
– Это было во всех журналах, а ее загар – это солнце Сардинии: Порто-Черво, комфортабельный курорт Ага Хана[24]. Поцелуй, подсмотренный папарацци, несколько размытый, но вполне очевидный. Скандальная свадьба назначена на осень, на подходе сводный братец для будущего короля Уильяма. Знакомы шесть недель, а у нее уже беременность на восемь, у журналистов переизбыток информации. Я жду египтянина, они отбывают завтра.
– Ты хочешь взять у него интервью?
– Нельзя терять времени. Нет, не интервью, кое-что получше. Мне нужно продать ему одну вещицу.
– Ему? Марк!
– Если он придет в бассейн, это лучший способ войти в контакт. Я купил на прошлой неделе абонемент в клуб «Ритц», сразу как стали поговаривать, что после Сардинии они могут приехать сюда.
– Знаешь, я думаю, что, если это тот самый тип, с которым она встречается, у него и так есть все на свете. Ты был на вечеринке у Агаты и Анри?
– Смотри, сюда идет египтянин! Он в куртке, значит, плавать не собирается, а пришел за ней. А кто это сзади с полотенцем? Тоже член клуба, но в отеле не живет. Телохранитель?
– А как ты их распознаешь?
– Цветное полотенце. У членов клуба белые.
– Как и у нас, можем гордиться. А она вытирается желтым.
– Значит, живет в отеле. Старина, какая проницательность!
– Смотри, свалили! Ты только что упустил сделку века!
– А может, пойдут в хаммам?
– Вряд ли, скорее запрутся в своих апартаментах. Представь, если бы у тебя было кольцо со встроенной камерой, как у Джеймса Бонда, какие мы могли бы сделать фотографии! Целое состояние, дружище, ты упустил целое состояние.
