Тео, я тебя ненавижу

Mila Demina

Тео, я тебя ненавижу

Пролог

Рори июнь, 2014

Кожа горит, словно вместо ветра меня обволакивает пламя, пока я бегу, практически не разбирая дороги; пальцы на руках зудят, и я тру их друг об друга, но это жжение никуда не исчезает, а только усиливается из-за мокрых от пота ладоней; футболка прилипает к телу, и раз в несколько секунд меня передёргивает от омерзения. Я не хочу это чувствовать. Я не могу это чувствовать. Растирая по лицу тошнотворную влагу, освобождаю глаза от слёз и наконец вижу перед собой крыльцо моего дома. Вбегаю по ступенькам, сбивая об них носки кроссовок, распахиваю дверь и захлопываю её ногой с обратной стороны, тут же без сил опадая на пол.

– Ро, детка, это ты? – доносится из глубины гостиной голос матери.

Замираю, задерживаю дыхание. Она не должна меня видеть. Не должна задавать вопросов, на которые у меня нет ответов. Сразу поднимаюсь на ноги, мчу наверх в свою комнату, по пути срывая шорты. Пальцы не слушаются и скользят по пуговице. Когда я добираюсь до ванной, футболка летит на пол, трескаясь по швам от моих усилий.

Открываю душ и начинаю с остервенением сдергивать с себя оставшуюся одежду под ледяными каплями.

Выкручиваю вентиль с горячей водой на максимум, но ничего не меняется. Вода не смывает этого. Не стирает ощущения чужих рук, скользящих по плечам, давления на бёдра, тяжести тела сверху.

Бью кулаками по плитке – раз, другой. Костяшки простреливает болью, но это ничто по сравнению с тем, что внутри. Трясущимися руками скребу кожу, пока красные полосы не превращаются в единое полотно. Стирай. Стирай его прикосновения.

Желчь подкатывает к горлу, и я больше не могу держать её в себе – меня тошнит прямо на кафель. Ноги перестают держать, и я валюсь на пол, дрожа всем телом. Собираю всю бурлящую во мне злость, не давая пробиться ни единой мысли, но они всё равно прорываются – запоздалые, ядовитые.

Хорошо бы, прийди они раньше. Например, вчера могла прийти такая:

«Ро, к чёрту эту вечеринку! Если бы он хотел тебя видеть, пришел бы сам».

Или вот еще лучше, если бы пару часов назад в прихожей чужого дома в моем поломанном разуме проскочила такая:

«Не ведись на это. Уходи прямо сейчас. Хоть на другую планету сбеги, но больше не пересекайся с этими ублюдками!»

И, конечно, лучшей из всех могла бы быть такая мысль:

«Никогда не верь Тео Фостеру!»

Выключаю воду. Накидываю халат на влажное тело и иду к кровати, оставляя за собой мокрые следы. Закутавшись в одеяло, сильно зажмуриваюсь, напрягая голову. Но память так не стереть. Как не стереть и прикосновения, которые сейчас фантомными ощущениями поднимаются от щиколоток. Потираю ногу о ногу, но помогает ненадолго. И тогда я просто кричу – долго, срывая глотку, пока не остаются только тихие хрипы. За дверью спальни слышатся торопливые шаги, и я уже жду вторжения, перевожу взгляд на дверь, но ручка совершает пол-оборота и тихо возвращается в прежнее положение.

Правильно. Все в этом доме знают, что я больная, сумасшедшая, грязная, и мне ничем не помочь.

Опускаю отяжелевшие веки, испуская судорожный выдох. Погружаюсь в сон, пока в голове, как заезженная пластинка, крутятся наши последние слова друг другу:

«– Что ты говорила, моя честная, чистая Романтика? – Тео ядовито усмехается, потирает лицо ладонями и запускает их в волосы, ероша идеальные кудри. – Любишь меня?

Его силуэт размывается перед глазами, слова доходят до меня, будто сквозь толщу воды. Комната кружится, во рту скапливается горечь, слезы заливают лицо. Сейчас я хочу только одного – подойти к Тео. Обнять его, зарыться лицом в футболку и почувствовать знакомый запах. Это звучит нереально, но больше всего на свете я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Как бы я хотела, чтобы эти полчаса просто исчезли. Из последних сил поднимаюсь, на ватных ногах иду к выходу и, уже открыв дверь, понимаю, что не могу так просто уйти. Поворачиваю голову в сторону Тео, несколько секунд просто пожираю глазами любимые черты лица, выжигая их на сетчатке. Позволяю себе этот последний взгляд влюбленной идиотки и, наконец, тихо произношу, стараясь вложить в слова всю свою мертвую искренность:

– Тео, я тебя ненавижу»

Глава 1

Рори

апрель, 2014

Сегодня всё изменится навсегда. Остался последний пункт в моем плане по началу новой жизни. Хотя, правильнее было бы сказать «план по окончанию старой жизни». Я держу в руках тяжелый конверт из Гарварда и уже точно знаю, что там увижу, когда наконец открою, но я обещала разделить этот момент с семьей, поэтому я захлопываю почтовый ящик и бегу со всех ног обратно в дом. Меня встречает аромат выпечки, на который я не обратила внимания, когда пронеслась на улицу, стоило завидеть в окно почтальона.

Прохожу на кухню и приваливаюсь к дверному косяку, постукивая конвертом по раскрытой ладони. На губах искренняя улыбка. Кэтрин Гибсон возится с двумя сковородками, только успевая переворачивать блинчик на одной и распределять новую порцию жидкого теста по другой. Ее рыжие кудри собраны в беспорядочный пучок карандашом.

– Снова всю ночь работала?

Она вздрагивает от моего голоса и поворачивается с усталой, но нежной улыбкой.

– Ро, детка, ты уже встала, – она переводит взгляд на мою ношу, и ее глаза загораются, – что у тебя там?

Я смеюсь и передаю ей конверт сразу, как только она протягивает руки. Кэтрин около минуты просто смотрит на него, а меня начинает немного потряхивать.

– Открывай уже, мам! – я не могу скрыть волнение, которое до этого момента не испытывала.

На секунду она поднимает на меня нежный взгляд, как делает всегда, когда слышит от меня такое обращение, и, наконец, спешно разрывает бумагу, выуживая заветный документ.

– Кгхм-хм… Уважаемая Лорелай Манс, от имени Гарвардского университета и Отдела финансовой помощи сердечно поздравляем Вас с зачислением на программу бакалавриата на 2014–2015 учебный год! Мы рады видеть Вас в числе будущих студентов Гарварда.

Кэтрин делает паузу и смотрит на меня с такой гордостью, с какой смотрят на родного ребенка. Я только часто киваю, словно мое поступление само собой разумеющееся.

– Продолжай!

– На основании Вашей заявки на финансовую помощь и анализа академических достижений мы рады сообщить, что Вам одобрена частичная стипендия. Ниже – детали пакета финансовой помощи… – Кэтрин хмурится, а я вырываю письмо из ее рук и быстро пробегаюсь по тексту.

– Ну, это я потяну. – Выдыхаю с облегчением, заметив, что стипендия покроет 65% стоимости обучения.

Может, я мало что знаю о своем отце, но точно могу сказать, что он любил меня достаточно сильно, чтобы позаботиться о моем будущем. Перед тем, как отправиться в последнюю командировку, Леон Манс создал для меня трастовый фонд, куда перевел некоторую часть своих накоплений. Через месяц мне исполнится восемнадцать, и я смогу использовать эти деньги для оплаты обучения.

Меня переполняют эмоции, и я тянусь к Кэтрин, чтобы прижаться в быстром объятии. Она замечает мой порыв и сама набирается воодушевления, Но вдруг по лестнице раздаются торопливые шаги, и настроение сразу меняется. Я остаюсь на месте, а Кэтрин заметно сникает.

– Мы горим? – слышится задорный, совсем не сонный голос из коридора.

Миссис Гибсон, резко вскрикнув, бросается к своим сковородкам. Мне в нос наконец врывается удушливый запах гари, а глаза начинают слезиться. Джойс влетает в кухню, как ураган. Подхватывает с тарелки блинчик и сразу отправляет его в рот практически целиком, а я сминаю в руках письмо, пока оно не успело привлечь внимание моей младшей сестры.

В семье Гибсон пятеро детей, и только я приемная. Джон Гибсон был сослуживцем и близким другом моего отца. Он обещал ему позаботиться о нашей семье.

Однако, когда он наконец нашел мою мать, выяснилось, что я уже давно находилась в системе опеки. Мистер Гибсон долго боролся за право удочерить меня. С братьями и сестрами с самого начала не заладилось: странная девчонка, избегающая прикосновений, сразу стала объектом издевательств. Когда мне было тринадцать, я впервые переступила порог этого дома. Меня поразили сладкий запах выпечки и чистые полотенца в ванной. Доброта мистера и миссис Гибсон сначала вызывала подозрения, но они уважали мое личное пространство, и этого мне было достаточно. У меня была своя комната (старший сын Гибсонов, которому она до этого принадлежала, к тому времени уже учился в колледже), также у меня всегда была еда, одежда и новые учебники – и всё это не нужно было отрабатывать, как в других приемных семьях. Поэтому, когда Диана и Джуди, сестры-погодки, задумывали очередную шалость, я могла это перетерпеть. Джойс тогда была слишком маленькой, но с возрастом легко переняла поведение старших сестер и теперь стала настоящей занозой. Если она узнает о письме, обязательно расскажет сестрам, и меня ждет новая порция издевательств. Кэтрин и Джон давно пообещали держать информацию о деньгах моего отца в секрете, поэтому будет сложно объяснить остальным мое поступление в такой дорогой университет, оплату которого своим детям семья Гибсон не может себе позволить.

– Ты что, не помыла голову, Рори?

Джойс уже закончила с завтраком и, вылив остатки чая в раковину, конечно, не удержалась от издевки в мой адрес. Кэтрин тут же дергает ее за длинную косу и неодобрительно качает головой.

С моими волосами всё в порядке. Вообще-то я проснулась раньше обычного и провела большую часть утра за укладкой своих непослушных кудрей. Просто Джойс всегда начинает день с критики моего существования. Кажется, она входит в такой возраст, когда получает от своих насмешек особое удовольствие, даже если они не всегда удачны.

С лестницы доносятся голоса Дианы и Джуди. Вот они могли бы показать Джойс мастер-класс по уничтожению моей самооценки. Я не остаюсь на представление и спешу в свою комнату, чтобы закончить сборы в школу. По пути Диана обходит меня, прижавшись к стене, с поднятыми перед собой ладонями. Ее глаза изображают испуг, и Джуди звонко смеется. Им никогда не надоест.

Именно Диана первой начала буллинг в школе. Я до сих пор помню тот день так чётко, будто он был вчера. Первый день восьмого класса. Я только что переехала к Гибсонам, и мне предстояло впервые войти в новую школу – с новыми лицами, новыми правилами и без единого человека, который знал бы мою историю.

Мистер Эванс, наш классный руководитель, стоял у доски и рассказывал классу про новую ученицу. Я стояла у двери, сжимая лямку рюкзака так сильно, что пальцы побелели. В груди было тяжело, дыхание сбивалось. Просто стой спокойно. Улыбнись. Не паникуй.

– Лорелай, заходи, представься ребятам, – мягко позвал мистер Эванс.

Я сделала шаг вперёд, открыла рот, чтобы сказать хотя бы «привет», и в этот момент сзади меня обхватили чьи-то руки – крепко, резко, почти до боли. Чужие ладони сомкнулись на моей талии, и меня прижали к себе.

Это была Диана Гибсон. Она захохотала, громко, радостно, и воскликнула:

– О, ребята, это моя новая сестра!

Класс засмеялся. Кто-то прокричал: «Она же азиатка!»

А я застыла.

Внутри всё взорвалось. Кровь застучала в ушах так громко, что я перестала слышать голоса. Дыхание перехватило, ладони вспотели, а по коже побежали мурашки – будто тысячи иголок одновременно впились в плечи, спину, руки. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Мир сузился до этих рук на моей талии – чужих, настойчивых, неправильных.

Я рванулась вперёд, отталкивая Диану с такой силой, что она отлетела к школьной доске.

– Не трогай меня! – выкрикнула я хрипло, почти срываясь на крик. – Не трогай, не надо, пожалуйста…

В классе повисла тишина.

Диана растерянно потирала локоть, на её лице читалось недоумение, переходящее в злость.

Кто-то из мальчишек засмеялся. Потом ещё один. И вот уже весь класс зашелся злым хохотом:

– Она толкнула Диану!

– Да она ненормальная!

– Может, она заразная?

Мистер Эванс попытался всех успокоить, что-то говорил про уважение и новые знакомства, но я его уже не слышала. Я стояла посреди класса, дрожа всем телом, и чувствовала, как горят уши, как слёзы подступают к глазам. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Стать невидимкой.

После этого всё изменилось.

В коридорах мне шептали вслед: «Психичка». Кличка прилипла ко мне, как жвачка к подошве.

В столовой я садилась одна, потому что стоило мне подойти к столу, как кто-то демонстративно отодвигался.

А Диана… она больше не пыталась меня обнимать. Наоборот, стала моим главным школьным кошмаром.

Я научилась ходить вдоль стен, не смотреть в глаза, отвечать односложно. Научилась прятать страх за холодностью, а боль – за молчанием.

В старших классах к «психичке» добавилось ещё одно прозвище – «ледышка».

После того случая Гибсоны наконец отправили меня к психотерапевту. Мне диагностировали гиптофобию на фоне посттравматического стрессового расстройства. Я продолжаю посещать сеансы терапии дважды в неделю и иногда прохожу медикаментозное лечение. Прикосновения других людей для меня всегда были чем-то вроде раскаленной лавы – одна мысль об этом вызывала сильную тревогу. Но со временем я стала спокойнее относиться к массовым скоплениям людей и даже могу иногда обнять Кэтрин.

Ситуация улучшилась, когда я подружилась с новой одноклассницей. Руби перевелась к нам в середине десятого класса, и мы сразу нашли общий язык. Появление своего человека в этом серпентарии пошло на пользу моему эмоциональному состоянию. С тех пор у меня есть настоящая союзница по школоненавистнечеству.

Телефон разрывается от уведомлений, и я отрываюсь от отражения в зеркале.

ведьмы Халден Хай

FuckTheCoven создала чат «Ведьмы Халден Хай».

FuckTheCoven добавила Вас.

FuckTheCoven: Ты забыла про меня?

FuckTheCoven: Если мы прогуливаем, нужно было сказать раньше, чтобы я не просыпалась в такую рань.

RoMance1996: Ха-ха.

RoMance1996: Выезжаю.

Решаю не реагировать на новый чат и его название. Раз в несколько месяцев Руби переосмысливает свою сущность. За год она успела побыть эмо, готом, дрейнером и снова готом, потому что мрачности в ней всё же больше, чем эмоциональности. Если на этой неделе мы ведьмы – пусть будет так. Надеюсь только, что не придется носить какие-нибудь остроконечные шляпы или типа того.

Всё же мне нет труда немного подыграть подруге, поэтому быстро стягиваю синий свитер и возвращаюсь к раскрытому шкафу. Черная шифоновая блузка с рукавами-фонариками должна вписаться в образ. Надеваю ее и заправляю в любимые черные джинсы. Вместо куртки достаю кожаный плащ и зеленый шарф. Вообще-то это шарф факультета Слизерин, который мне подарила Кэтрин в мой период поттеромании. Выглядит комично, но я не могу удержаться от такой подколки, поэтому всё же наматываю его на шею.

Времени до начала занятий остается все меньше – хватаю ключи от машины, сумку с учебными принадлежностями и спешу за Руби. Первый этаж дома уже опустел, и на подъездной дорожке осталась только моя машина. На всякий случай кричу, что ухожу, и вылетаю на улицу.

Через десять минут я уже стою у дома семейства Вэнс и пишу подруге, что жду её. В это же мгновение она распахивает пассажирскую дверь и занимает своё место.

– Итак, всё-таки шляпы.

Я не могу скрыть небольшое раздражение в голосе. На Руби длинный черный балахон, который практически скрывает массивные ботинки на шнуровке. На плечи небрежно наброшена черная кожанка на несколько размеров больше. Шея обвешана длинными серебряными подвесками. На пальцах не осталось места, не занятого винтажными кольцами с загадочными рунами и необработанными камнями. Образ завершает черная шляпа трилби.

– Мы купим тебе такую после школы.

– Ну конечно, – закатываю глаза и завожу мотор.

Руби смеется, пока мы выезжаем на дорогу, а я использую эти секунды, чтобы смириться с тем, что в ближайшие несколько недель придется обязательно потратиться на очередные странные вещи, которые я потом никогда снова не надену.

На этом и базируется наша дружба – мы никогда не даем друг другу почувствовать себя одинокими. Я принимаю все её странности так же, как она принимает мои, и меньшее, что я могу для нее сделать, – это вплоть до выпускного ходить в чертовой ведьминской шляпе.

Когда я выключаю двигатель на парковке перед школой, решаюсь наконец рассказать главную новость.

– Кстати, сегодня пришло письмо из Гарварда.

Я поворачиваюсь к Руби и взволнованно смотрю на нее. Она сразу понимает, о чем идет речь. Никто из нас не сомневался, что я получу стипендию.

– Значит, ты сделаешь это сегодня. Последний пункт списка.

Руби лукаво приподнимает брови, а я нервно выдыхаю и смотрю на ее руки. Она сразу понимает, что мне нужна ее поддержка, и сцепляет свой мизинец с моим. Это наивысшее проявление чувств в нашей дружбе, к которому мы довольно долго шли.

– Да, – я перевожу взгляд с наших сплетенных пальцев на глаза подруги, – сегодня я признаюсь Тео Фостеру в своих чувствах.