Ведьма Тарона

Рило держался рядом молчком, но мои слова мимо не пропустил:

— Они всегда воду мутят, чего дивиться?

— Всё бы ничего, только не нравится, что больше стало мрака. Одни создания глубже уходят и прячутся, а других охватывает навная гниль — плодятся как зайцы. Люди гибнут. Чародеи в башне чудят и больно тихи стали. Сколько помню, не за тем они на хорошем счету у короля, что людей защищают. Что-то ещё их подстёгивает. — Я выругалась, раздражённо одёрнула ткань накидки. — Равновесие между явным и навным и без того шаткое. Не выкинули бы чего непоправимого, черти!

— Хочешь с этим разобраться напоследок?

— Это меня не касается, — отчеканила я, деловито расправив плечи.

— Вот упрямая.

Лес встретил меня густым дыханием — терпкий аромат папоротников смешивался со смолянистым запахом орешника. Воздух был таким насыщенным, что казалось, можно утонуть в этом ароматном море. Веки налились свинцовой усталостью, но каждый, кто хоть раз ступал под эти древние своды, знал — расслабляться здесь смертельно опасно.

— Мира, он близко. Уже на болотах.

Сердце ёкнуло, как пойманная рыба. Я натянула капюшон и рванула вперёд — ноги сами нашли знакомую тропу. По памяти перебирала тропинки: если сейчас свернуть к ручью, можно сбить след. Но как Веледмар раз за разом находит меня? Это перестало быть простым совпадением.

— Торопись! — голос Рило донёсся справа, где его фигура скользила между деревьями. — Я почти чувствую его дыхание на своей шее.

Я выругалась сквозь зубы и ускорилась, петляя между вековых стволов. Пальцы сами плели защитные чары, бросая их под ноги — пусть следы мои вьются, путаются, сбивают погоню.

Странно. Ни чужого шороха, ни запаха, ни того ледяного чувства в спине, что обычно предвещает опасность. Только пустота леса и собственное учащённое дыхание.

— Может, тебе мерещится? — выдохнула я, но тут же пожалела о словах. Взгляд Рило, полный немого укора, был красноречивее любых доводов.

Я бежала, продолжая осыпать землю за собой покровом своих чар, а он метался следом. Мы обогнули ручей, стремительно сиганули прямо в крутобокую рытвину. Ноги то и дело путались в сухих ветвях и скрюченных корягах, упрятанных за ковром пушистых кустов. Но я упрямой поступью притаптывала все, а что было не мочь, перепрыгивала. Дыхание сбилось окончательно, пока я карабкалась из оврага наружу, хватаясь за сыпавшуюся землю и торчащие ветки приземестых деревьев. Наконец, когда мы пронеслись еще полверсты Рило сделал резкий жест — остановка. Его тихое «вроде оторвались» звучало не слишком убедительно, но спорить не было сил. Я прислонилась к мшистому стволу, чувствуя, как сердце колотится пойманной птицей.

— Откуда ты его чувствуешь? — прошептала я, вытирая ладонью пот со лба. — Его ведь не видно, не слышно…

Рило пожал плечами, его полупрозрачные черты исказила вымученная гримаса:

— Он… просто ощущается. Его присутствие осязаемо.

Его слова заставили меня содрогнуться. Он был чувствительнее меня. Без Рило я бы уже не раз оказалась перед клинком Веледмара. И от этой мысли внутри поднялась волна ярости. Почему я должна бегать, как затравленный зверь?

— Мне нужно достать александрит, — выпалила я, перелезая через валежник. — Хватит прятаться.

Сырость от разбухшего мха просочилась сквозь ткань, холодными языками лизнув кожу. Я вздрогнула, когда очередная колючая ветка впилась в подол накидки, будто живая пыталась удержать меня. Терпение лопнуло — резким движением я развязала завязки и скинула поношенную ткань в комок.

— Не передумала ещё о своём благородном порыве? — как бы невзначай уточнил парень.

Рило просунул голову сквозь ствол берёзы — голос звучал неестественно, отражаясь от древесины.

— Это не порыв, — процедила я сквозь зубы. — Это необходимость.

Призрак вынырнул из дерева целиком, сложив руки на груди:

— Мне кажется, ты просто не знаешь другого пути. Я же говорил — это самоубийство. Ни к чему обрекать себя на погибель.

— Тебе не понять! — резко взмахнула я рукой, рассекая воздух между нами. — Прекращай меня судить. Может, потеряв силы, я всего-то стану обычным человеком, а не хладным трупом.

Тени под глазами Рило стали глубже:

— Ты сама говорила: никто не возвращался после обряда. — Его голос понизился до шёпота. — Они могли не просто умереть, Мира. Идти против воли богов — это…

— Кто знает, что там было на самом деле? — перебила я, с силой отталкивая очередную ветку. — Запретные обряды существуют не просто так. Есть мысли, как пробраться в замок?

Рило замер, его лицо исказила корявая мина:

— Ты же знаешь, я не могу покинуть лес. Мне не ведомо, что происходит за пределами.

Воздух за спиной вдруг сгустился, стал тягучим и сладковато-гнилостным. Я резко обернулась — сердце заколотилось в рёбрах с такой силой, что вдохнуть стало невозможно. Знакомая тьма иномирья не шла по следам — она плыла впереди, искажая пространство: тени ползли не в ту сторону, а с веток на меня смотрели не птичьи глаза — совсем иные, слишком медленные и осмысленные. Ворон наблюдал. Как и та тьма, что сковала моё нутро. Она здесь. Всегда рядом. Ступает по моим следам и смотрит.

— Этот воин… он ещё рядом? — тихо спросила я, стараясь дышать ровнее и надеясь, что мне всё только чудится. — Чуешь?

Рило обернулся, его взгляд ушёл куда-то за пределы видимого. Нет, он не видел эту тьму. Она его не трогала. Но меня не отпускала тревога, сдавливая рёбра до онемения.

— Нет. Или… — он провёл рукой по воздуху, будто ощупывая невидимые нити. — Твои чары мешают. Долго сможешь от него скрываться?

— Пока могу. — Я встрепенулась, отгоняя хладные прикосновения навного, чувствуя, как усталость опадает незримым грузом и стекает с плеч. — А что мне остаётся? Сдаться, сложив лапки? Что ему вообще от меня нужно?

— Хочешь, прослежу за ним? — предложил Рило, но в его глазах читались сомнения.

— В прошлый раз это кончилось тем, что он тебя почуял! — Я сжала кулаки. — Как? Он же просто смертный, тупоголовый воин!

Паренёк развёл руками:

— Может, чародеи одарили его каким-то оберегом?

Рило пожал плечами и в несколько широких шагов нагнал меня. От его слов по спине пробежали мурашки.

— Даже если так, не хочу об этом слышать! — вырвалось у меня недовольно. — Эти чернобожьи твари…

Рило неожиданно ухмыльнулся:

— Держу пари, ты ещё с ними встретишься.

— Упаси леший! — фыркнула я, пригибая очередную ветку. — Такая встреча закончится парой обугленных трупов.

— Не сомневаюсь, — рассмеялся он и вдруг исчез, чтобы появиться на несколько шагов впереди. Его голос прозвучал неожиданно тепло: — Эй, улыбнись хоть! Мы почти пришли. Ещё немного — и ты рухнешь спать на целую вечность.

Закрыла глаза, прикоснувшись к вздымающейся груди. В ушах всё ещё стоял гулкий звон, но сердце, сжавшееся в ледяной ком, наконец дрогнуло и пошло вразнобой, будто споткнулось. Давящая тяжесть отступила — воздух снова стал просто воздухом. Но это был не конец. Тишина, наступившая вокруг, была обманчивой и хрупкой, как первый лёд. Я знала: тьма не ушла. Она затаилась, отступила на шаг в свою липкую, незримую высь. И теперь наблюдала. Слушала. Словно выжидала, когда я сделаю следующее движение, чтобы снова протянуть ко мне свои щупы.

Мы выбрались из сырой лесной тени на небольшую поляну, утопающую в травах и кустарниках. Воздух здесь был густой от ароматов полевых цветов. На противоположном краю, словно выросшая из самой земли, стояла покосившаяся хижина — её стены давно стали домом для мха, цепкого вьюна и упрямых побегов плюща.

Солнце медленно поднималось по небосводу, спеша занять своё место в зените. Я прищурилась, наблюдая за его движением сквозь ресницы, и не сдержала протяжный зевок. Усталость тяжёлым грузом давила на плечи — ночная прогулка и долгая дорога вытянули из меня все силы.

Развернувшись лицом к лесу, я подняла руки и зашептала слова, сплетая их в защитные чары. Воздух вокруг ожил, подхватывая опавшие листья и лепестки, закручивая их в медленный хоровод по краям поляны. Когда последний узор был соткан, я осторожно коснулась невидимой пелены — она ответила теплом, будто живое существо.

— Боишься, что Веледмар выследит твоё убежище? — раздался голос за спиной.

Я лишь пожала плечами и пошла дальше, пробираясь сквозь заросли к хижине. Высокие стебли трав покорно ложились под ногами.

— Не хочу проснуться от стали в сердце, — бросила я через плечо.

— Ты чутко спишь. Вряд ли он сумеет подкрасться незамеченным, — голос Рило звучал насмешливо, но в тоне сквозила искренняя уверенность.

Я остановилась на пороге хижины, обернувшись:

— Раз уж ты такой услужливый, последишь за поляной?

— Это моё любимое занятие! — Он почти подпрыгнул от восторга.

— Ах да… — вдруг вспомнив, я повернулась к нему. — Сегодня жду гостя. Не смей пугать его своим присутствием. Людки терпеть не могут призраков.

— Людки? — Рило склонил голову, будто перебирая в памяти знакомые образы. — Как его опознать?

— Узнаешь сразу, — ответила я, лукаво подмигнув. — И запомни: не смей прокрасться внутрь! Твои шуточки с прикосновениями меня бесят.

— Постараюсь сдержаться, ведьмища! — крикнул он мне вслед, попутно растворяясь в воздухе.

Скорчив гримасу и томясь мыслями о долгожданном сне, я шагнула вперёд. Дверь со старческим скрипом покорно отворилась. Я шагнула внутрь — и тьма дома приняла меня.

За спиной, уже в лесу, каркнул ворон. Я обернулась, но сквозь туман увидела только тени. Навные? Чужие? Уже не разобрать.

Дверь захлопнулась.

Глава 2. Кинжал и Камень

Тишина в хижине была густой и тяжёлой. Я лежала на соломенной постели и чувствовала, как дрожь отступает, сменяясь тягучей пустотой. Ещё один день прожит. Ещё один шаг к краю. Потянулась к тёмной, пахнущей старостью шали, чтобы закутаться, — и в этот момент в углу, на заветном сундуке с травами, что-то пошевелилось.

Там сидел он. Приземистый, крепко сбитый, с широкой пышной седой бородой. Людок. Подсушенные хлебные корочки, что я держала на полке на случай голодного перекуса, теперь покоились у него на коленях. Но он их уже давно не грыз — сидел и глядел в напряжённой тишине. Его глаза, старые, как сами холмы, смотрели на меня без обычной дерзости, с бездонной, немой скорбью.

— Опять по лесу шлялась, бесшабашная? Не иначе как королевских навных ублюдков встретила? — хрипло пробасил он. — От тебя грязной кровью пахнет, дочка Яви. И железом. И смертной усталостью.

Я лишь бессильно махнула рукой, даже не приподнимаясь:

— А ты тут чего устроился? Ждал, пока с ног не грохнусь?

— Ждал, — просто ответил он, хмуря своё морщинистое, поросшее седым мохом лицо. — Боялся, что в этот раз ты не вернёшься. Что решишь кануть в ту тьму, что зовёт тебя с края каждого вздоха.

— Может, и стоило, — выдохнула я, глядя в потолок. — Ещё немного — и я смогу. Остался только александрит. И дорога устелена мне мхами прямо в дали иномирья. А здесь меня ждёт только боль. Там ничего. Это уже лучше.

Людок резко спрыгнул с сундука — башмаки оглушительно стукнули по половицам. Движение его было стремительным, ящеричным. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах влажной земли и старого леса, исходивший от него.

— Дурища! — прошипел он, но не со зла, а с отчаяния. — Ты думаешь о своей боли, а я тебе о жерновах говорю! О тех, что миры перемалывают! Ты — последний шёпот жизни против клекота той тьмы! Последний уголёк, и коли потухнешь — для всех наступит ночь! Кто, если не ты, сможет видеть и сдерживать эту тонкую грань между нами и иномирьем?

Он выпрямился во весь свой невысокий рост — и вдруг показался мне не старичком, а древним стражем, хранителем очага мира.

— Махонькой сделаешься, может, услышишь? Земля наша слабеет! Не корона, а сама земля! Кто испокон веков хранил эти земли?

— Ведьмы, — сразу ответила я, прикрывая глаза и чувствуя, как напряжение давит на виски. — Но уже три года, как нас сменили чародеи. Пусть возятся, коль им так нравится. Мои сёстры заплатили за свою заботу жизнями. Что мне остаётся?

— Чародеи, что пришли на крови твоих сестёр, — они не просто враги. Они — язва на теле Яви. Черпают силы не из земли, а из самой гнили Нави, рвут покровы, что мы испокон веков стерегли. Им помогает кто-то Могучий. Из тьмы, что старше звёзд. Посредник Чёрного Бога. Он шепчет им в уши, сулит могущество, а они и рады рвать мироздание в клочья.

Слова его падали, как камни, в тишину хижины. Впервые кто-то назвал угрозу её истинным именем. Не просто «враги», а сила, стремящаяся уничтожить само мироздание. Люди называли его предвестником вечной ночи. Чёрным Богом. Но ничего из этого не было полностью верным. В Нави правят многие, и сколько сотен лет прошло, а до сих пор можно только гадать об истинной причине их вторжения в мир людей. То ли места во тьме не хватает, то ли человечье слишком гнилое и вкусное, а может, это какая-то загадка, что древнее и глубже самого мира?

— Что могу сделать? — голос мой сорвался. — Я одна.

— Пока ты жива — граница держится. Пока ты дышишь — у мира есть шанс. — Он вытащил из-за пояса два предмета и положил их на кровать передо мной. — А это поможет тебе сделать выбор.

Кинжал. Он был красив и страшен. Квилон с клинком, отливающим холодной сталью, и бронзовой рукоятью, где защитный круг оплетали виноградные лозы. Среди листьев поблёскивали аметисты — как слепые глаза.

— Как ты и просила. По старинному чертежу. — Людок провёл корявым пальцем по гравировке. — Это не для битвы с мужичьём и дичавшим. Это чтобы перерезать нить. Если решишь, что больше не можешь быть ведьмой. Обряд отречения, о котором ты молвила. Один укол — и всё, что в тебе от Яви, угаснет. Ты станешь просто женщиной. И тогда тебя ничто не свяжет с этим миром. И ничто не будет держать.

Я смотрела на клинок — в горле встал ком. Он принёс мне ключ от клетки. Ключ к свободе и бегству одновременно.

Рядом с кинжалом лежал второй предмет. Солнечный Камень — небольшой, прозрачный, шершавый, израненный, будто раковина древней улитки. Я взяла его. Он был холодным и безжизненным.

— Ты просила только клинок. Я не хотел его ковать, но не могу отказать хранительнице в просьбе. Потому и принёс ещё камешек. Это — напоминание, — голос Людка смягчился. — Он пуст, как и ты сама опустошена. Но он может снова засиять. Вы с ним — часть одной сущности. Как одна кровь, одна земля. Наполни его — и вспомни, кто ты. Хранительница. Защитница. Последний оплот против грядущей ночи.

Я продолжала лежать и смотреть то на холодную сталь освобождения, то на камень долга. Разрыв, словно резь по старой ткани, проходил прямо по моей душе.

Людок, видя мою борьбу, кивнул и сделал шаг назад:

— Выбор за тобой, Мирослава. Уйти в ничто иль встать на путь борьбы. Но знай: для меня ты не ведьма, не источник силы. Ты — соседка. Дитя земли, которую я люблю. И я очень не хочу, чтобы ты угасла.

Людок замолчал. Я не решалась нарушать тишину. Мне нечего было сказать. Но следующие слова, слетевшие с его уст, что-то колыхнули во мне и сердце защемило:

— Однажды ты выбрала жить. И сейчас, когда желаешь умереть, это не каприз — это отчаяние того малого ребёнка, который когда-то бежал босиком по холодной земле, спасаясь от погибели. Вспомни, Мира, за чем ты шла и что обрела.

И он растаял в темноте — словно его и не было.

Я осталась одна. С кинжалом в одной руке и камнем — в другой. С выбором, что был страшнее любой битвы.

Долго лежала, не в силах пошевелиться. Смотрела то на сталь, то на камень, то в темноту под потолком. Глаза слипались, но сон не шёл — только тягучая, липкая полудрёма, в которой мысли путались, обрывались и начинали течь заново. А потом сознание провалилось куда-то вглубь — и сон пришёл. Не простой. Жуткий, вывернутый наизнанку, пульсирующий болью.

Из глубин сознания выползла тень. Не сон — предостережение.

Я стояла в густой, бархатной тьме, что не пропускала ни звука. И передо мной — ОН. Огненный змей, чешуя которого была подобна потрескавшейся от времени земле, а каждый щиток отливал тусклым медным блеском. Его голова, огромная, с вытянутой, как у гадюки, мордой, замерла в профиль. Змей из древних легенд, охраняющий Калинов мост на Огненной реке. Вход в мир мертвых.

Его алый зрачок, раскалённый, как уголёк, пульсирующий в такт моему собственному сердцу, горел, немигающий, всевидящий. Он смотрел в меня. Сквозь меня. Обжигал мою душу. Между нами всего несколько несмелых шагов. В багровом зеркале его зрачка увидела своё отражение — бледное, бесплотное видение в развевающейся мантии. Безликое. И от этого — до жути знакомое. Это была не я, а тень меня, призрак ведьмы, какой могла бы стать.

Холод, исходивший от того взгляда, сковал кости. Непостижимая сила заставляла стоять и смотреть. Я не могла пошевелиться. Не могла отвести глаз. А отражение в зрачке начало мутиться. Фигура распадалась, и на её месте проступали другие силуэты. Мелькали, словно страницы в сгорающей книге: профиль Марьи, с её неизменной костяной заколкой в волосах сгорбленная спина бабушки Праскофьи, уходящей в лесную чащу наставница, пронзающая меня колким взглядом детская ладонь, тянущаяся к моей

Сердце рванулось в горло, пытаясь вырваться, крикнуть, остановить этот бешеный ураган утрат. Но было поздно. Картины понеслись быстрее, сплетаясь в единый вихрь теней, в ранящий душу водоворот из обрывков прошлого. Голова раскалывалась, в висках стучало. Обрывки воспоминаний то и дело цеплялись сознанием, но таяли, как дым, оставляя после себя лишь вкус пепла и всепоглощающую, ноющую пустоту. Я искала, несмотря на тошноту, что-то очень важное, не могла позволить себе упустить. Голова разошлась болью — тупой, мгновенной, будто ударили обухом. Мир поплыл во мгле, и я упала в темноту.

А потом — тишина. Такая полная, что заложило уши. Ни змея, ни реки, ни боли. Только пустота, мягкая и ватная.

Из этой пустоты начал проступать другой сон. Медленно, как изображение на мокрой глине.

Резко распахнула глаза, тяжело, хрипло вздохнула — сердце стучало бешено. Я лежала на сырой земле. Вокруг был лес, тёмный и могучий, стволы деревьев тянулись ввысь, будто упираясь кольями вершин в сами небеса. Серые грозовые тучи затянули небосвод, напоминая о скорби, и отчего-то сейчас она была со мной. Такой же явной, как раньше.

— Этот клинок. Он тебе не поможет.

Я резко села и увидела знакомое лицо. Рило сидел напротив на корточках, внимательно вглядываясь, будто ища ответы в моих глазах.

Этот момент. Этот день. Я помнила. Неудачная попытка подобраться к королю. Погоня. Трое воинов с гербом Тарона. Заклинание, что я не успела договорить до конца. Чей-то клинок — сначала в плечо, потом в спину. Я упала лицом в прелую листву и думала, что это конец. Меня пнули. Я покатилась со склона. Тьма.

По рукам прошёл ледяной холод — и вот они уже вцепились в клинок, что лежал под боком. Моё тело рвануло к нему, разрезая его призрачное сияние. Это была я. Но в прошлом. Мысли путались — мои сейчас и мои в прошлом. В тот самый миг я думала, что мной овладел страх и боль от чужого клинка. На плече выла рана, ноги скованы холодом, на спине зиял разрез плоти, чёткий, ровный и глубокий. Вокруг кровь. Моя.

Рило невозмутимо пожал плечами, но приближаться не стал. Мои руки дёрнулись в тщетных попытках разорвать его бестелесное существо. Умом понимала, что бестолку, но ярость поднималась из глубин и не давала опустить оружие. Своими руками пронзила его ещё несколько раз, пока не упёрлась ладонями в землю, и слёзы навернулись на глаза. Я хотела разорвать в клочья всё, весь мир. Вывернуть наизнанку свою душевную боль и кричать, пока сами небеса не дрогнут. Пока боги не услышат мои терзания.

Слёзы текли сами, я даже не всхлипывала уже — просто сидела и смотрела, как они капают на сухие листья, делая их тёмными, мокрыми. Грудь разрывало от боли, но кричать больше не могла. Только сидеть и ждать, пока эта боль либо убьёт меня, либо отпустит.

— Ты много на себя взвалила. И пострадала. Ведьма, я не ошибся? — Его тихий голос сквозь мой плач казался неестественным, будто из другого мира. Мои губы сомкнулись в упрямом молчании. Но всхлипы рвались под судорожной дрожью плеч. — Тебе нужна помощь.

Рило молчал. Долго. А когда заговорил, голос его был тихим, почти виноватым:

— Я не могу даже дотронуться до тебя по-настоящему. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Хороший из меня помощник.

Я открыла глаза и долго не могла понять, где нахожусь. Потолок надо мной был знакомым — хижина. Своя. Но тело ещё помнило тот лес, ту боль, тот клинок в руках. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди всё ещё тлел отголосок той, прошлой ярости.

— Долго же тебя не было, — раздался голос. Рило. — Уже полночь, а ты так и не показалась.

Полночь? Значит, я проспала весь день после визита Людка.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё влажную от слёз, что не помнила. Мне хотелось, чтобы он исчез, растворился, оставил меня гнить в этом оцепенении.

Его фигура колыхала воздух у кровати. Чувствовала его взгляд на лежавших рядом кинжале и камне. В его молчании повис немой вопрос, а в голосе, когда он заговорил снова, прокралась нехарактерная мягкость.

— Вижу, гость твой всё же явился. Давай, вставай. Хватит лежать бревном.

— Оставь меня, — проворчала, натягивая на плечи шаль. — Дай отдохнуть.

Но шаль тут же соскользнула на пол, подхваченная внезапным, прохладным порывом ветра. Ещё одна загадка Рило — его родственная связь с воздухом, способность взывать к стихии, даже будучи призраком.

— Вставай, — настаивал он, и его следующее прикосновение было похоже на струйку ледяной воды, пробежавшей по плечам. Мурашки заставили вздрогнуть. — Ты уже восстановилась. Дальше будет только хуже.

— Прекрати так делать! — рыкнула я, пытаясь схватить его за руку. Мои пальцы прошли насквозь, опалённые морозным ожогом.

Рило хмыкнул и повторил движение. Холод пронзил ключицу. Я выгнулась, как ошпаренная кошка, и подскочила на кровати, уставившись на него воспалённым, злым взглядом.

— Тебе снилось что-то безрадостное? — спросил он, голова его слегка склонилась набок. — Не успела глаза раскрыть, а уже мечешься.

От его слов по спине пробежал холодок. Обрывки сна — алый зрачок, силуэты сестёр — вспыхнули в памяти с новой силой.

— Убирайся на воздух! — прошипела, с неохотой спуская ноги с кровати. Пол показался мокрым от непривычного холода. — И без тебя тошно.

— Отлично, — кивнул он, и его тело легко просочилось сквозь древесину двери. — Жду тебя снаружи.

Я осталась сидеть, вцепившись пальцами в край кровати. Обхватила лицо руками, чувствуя, как под кожей пульсирует отзвук кошмара. Холодный пол под босыми ногами вместе с занозами между брусьями дерева, явно положенными наспех, лишь бы закрыть землю и мокрую траву, щипал пальцы. Было неприятно, но это не позволяло снова рухнуть в небытие. В горле стоял ком. В хижине пахло пылью, травами и страхом. А рядом, у подушки, лежали два выбора, два приговора: холодная сталь забвения и безжизненный камень памяти.

Тяжело поднялась. Ледяная вода из кувшина острыми каплями коснулась лица и вернула к жизни. Она не смыла усталость, но прояснила одно — прятаться здесь бессмысленно. Схватив накидку, босая направилась наружу, подставив лицо влажной прохладе ночи.

Трава под ступнями была мокрой и колючей, но это лучше, чем душный плен хижины. Я шла медленно, вдыхая ночной воздух — пахло прелой листвой, сыростью и чем-то сладким, что не успело отцвесть до холодов. Где-то ухнул филин. Ветки хлестали по бёдрам, но я не замечала боли.

В голове крутилось одно: кинжал. Камень. Выбор, которого я не хотела делать. Людок говорил о долге, о мире, о грани. А я чувствовала только усталость. Такую глубокую, что она уже не помещалась в теле — сочилась наружу вместе с потом и холодом.

Озеро показалось за деревьями — чёрное зеркало в обрамлении камышей. И на камне, у самой воды, сидел Рило. Он ждал, как и всегда.

Я остановилась у кромки воды. Не думая, стянула накидку — она упала на траву бесформенным комком. Потом скинула штаны и рубаху. Следом на траву полетели нагрудные перевязи и ремешки исподнего. Коса рассыпалась по спине спутанными русыми прядами, когда я рванула уставший узелок. Рило молчал, но я чувствовала его взгляд — не тяжёлый, не жадный, а просто внимательный. Будто он проверял, цела ли я, нет ли новых ран.

— Любуешься? — бросила не оборачиваясь.

— Присматриваю, — поправил он. В голосе не было насмешки. — Ты сама не своя последнее время. Вот и смотрю, не развалишься ли по дороге.

Я шагнула в воду. Холод обжёг щиколотки, поднялся выше, к коленям. Тело выгнулось само, но я заставила себя идти дальше. Лучше этот холод, чем тот, что внутри.

Озеро приняло меня молча. Чёрная гладь сомкнулась над грудью, и на миг показалось, что я растворилась, исчезла, стала частью этой ночи.