Незнакомец, который знал всё. Книга 1

– Идиот. Я ему говорил, идиот.

Несколько пассажиров заворочались. Кто-то недовольно обернулся. Мужчина не обратил внимания. Он уставился в одну точку перед собой, и лицо его было пустым. Мёртвым. Как будто внутри ничего не осталось.

Ева смотрела на него и думала: вот он, победитель. У него, наверное, деньги, машина, квартира, власть. А глаза – пустые. Как у человека, который давно забыл, зачем всё это. Который так долго бежал за успехом, что потерял себя где-то в середине пути.

– Знаете, – тихо сказала она, сама не зная, к кому обращается, – иногда мне кажется, что все эти гонки – просто способ убежать от тишины. От той самой тишины, в которой слышно, кто ты есть на самом деле.

Незнакомец не ответил. Но она почувствовала – он слышит.

Воспоминание пришло не картинкой, не сном – просто вдруг оказалось внутри, заполнило всё.

Ресторан. Свечи. Цветы. Он стоит на колене, в руке – маленькая коробочка. Все смотрят, замерли. Кто-то уже достаёт телефоны, чтобы снять.

– Выходи за меня, – говорит он.

И улыбается той самой улыбкой, от которой у неё когда-то ёкало сердце. А у неё внутри – пустота. Лёд. Тишина. Она слышит свой голос как будто со стороны:

– Да.

Аплодисменты. Слёзы подруг. Мать вытирает глаза платком. Он надевает кольцо на палец – оно холодное, тяжёлое. И всё это время внутри – тишина. Ни радости, ни страха, ничего.

Почему она сказала «да»? Потому что боялась, что больше никто не позовёт. Потому что мать сказала: «Не дури, такого больше не будет». Потому что подруги завидовали. Потому что возраст – уже двадцать шесть, пора. Потому что легче сказать «да», чем объяснять, почему «нет».

Вспоминалось не только предложение. Вспоминались годы, которые были до. Как он впервые появился в её жизни – уверенный, взрослый, успешный. Как умел очаровывать, говорить нужные слова, создавать иллюзию, что ты – единственная и особенная. Как она растворялась в нём, теряя себя по кусочкам, но считала это любовью.

Она вспомнила, как перестала встречаться с подругами, потому что он говорил, что они завидуют и тянут её назад. Как забросила хобби, потому что оно отнимало время, которое можно было провести с ним. Как меняла свои планы под его расписание, как ждала его звонков, как боялась его недовольства.

Вспомнила, как однажды пришла с работы уставшая, а он сидел на диване и даже не спросил, как прошёл день. Только сказал: «Ужин не готов?» И она пошла готовить. Потому что боялась скандала. Потому что легче было сделать, чем объяснять.

Вспомнила, как он разговаривал с официантами. Как унижал их за то, что медленно несли, перепутали заказ, посмели возразить. Она каждый раз отворачивалась, убеждая себя: «Это не моё дело, он просто устал, это пройдёт». Но это не проходило. Только множилось. Однажды он так же разговаривал с её подругой – сказал что-то обидное, а когда та попыталась защищаться, усмехнулся: «Ой, какие мы нежные». Ева снова промолчала. Подруга перестала звонить. А Ева убедила себя, что она сама виновата – не надо было их знакомить.

Вспомнила, как он высмеивал её мечты. «Писательницей хочешь стать? Серьёзно? Кому это нужно? Ты лучше подумай о нормальной работе». И она переставала писать. Снова и снова. Пока внутри не образовалась пустота, которую она заполняла его присутствием, его мнением, его жизнью.

И в тот вечер, оставшись одна после очередной сцены, она вдруг поймала себя на мысли: это не её жизнь. Не её человек. Не её любовь. Она просто играла роль, которую сама себе придумала. А внутри, там, где когда-то было тепло, становилось всё тише и холоднее. Огонь угасал не сразу – он тлел годами, пока однажды не погас совсем. И когда это случилось, она даже не сразу заметила. Просто в какой-то момент поняла: пустота внутри – это не наказание. Это знак. Пора уходить.

– Можно колу? – голос был тихий, робкий.

Ева повернулась. Рядом стояла та самая девушка, что плакала в телефон. Смотрела на стюардессу, которая катила тележку с напитками.

– Конечно, – улыбнулась стюардесса. – Со льдом?

– Да, спасибо.

Девушка взяла стакан, отпила глоток и вдруг посмотрела на Еву. Их взгляды встретились. Всего на секунду.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала Ева.

Сама не знала, зачем. Просто вырвалось. Девушка чуть улыбнулась – слабо, неуверенно. Кивнула. И пошла обратно на своё место. Ева смотрела ей вслед и думала: а ведь ей никто этого не говорил. Когда она сидела в ресторане с кольцом на пальце, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота, никто не подошёл и не сказал: «Ты можешь отказаться. Ты имеешь право быть счастливой». Она была одна.

Взгляд снова упал на незнакомца. Он не спал. Смотрел на неё в упор – спокойно, без улыбки, но как-то… тепло.

– Я была дурой, – тихо сказала Ева.

– Ты была человеком, – ответил он. – Думала, что любовь – это терпеть. Что если потерпишь – он изменится. Это самая страшная ложь, в которую верят люди.

– А что на самом деле?

– Любовь – это когда тебя видят. Настоящую. Не удобную, не терпящую, не молчащую. А живую. Со всеми эмоциями, с болью, с желаниями. Если он не видел – это была не любовь. Это была сделка.

Ева задумалась.

– Эмоции бывают лишними…

– Злость бывает лишней, – тихо сказал он. – Та, что сжигает всё внутри. А бывает эмоции, показывают: тебе что-то важно. Ты не равнодушна. Но с ними надо учиться работать. Учиться всегда. Каждый день. Это самая трудная наука – не подавлять, а направлять. Несдержанность – это не сила. Это слабость, которую можно тренировать.

Взгляд её упал на пожилую пару через несколько рядов. Они спали, тесно прижавшись друг к другу. Его рука лежала на её ладони – легко, но надёжно.

– А они? – кивнула Ева. – Они справились?

– Было многое. – Взлеты, падения, ошибки и достижения. Но каждое утро они просыпались и выбирали друг друга заново. Не потому что легко. Потому что чувствовали.

– Откуда вы знаете?

– Я вижу, – просто ответил он. – Это не магия. Это опыт. Когда проживёшь столько, сколько я, познавая, начинаешь читать людей. По глазам, по морщинам, по тому, как они дышат во сне.

Ева смотрела на стариков. На их морщинистые руки, переплетённые во сне. И вдруг поняла: любовь – это не когда всё гладко. Это когда после всех бурь вы всё ещё держитесь за руки.

Она снова посмотрела на пожилую пару. На девушку с колой, которая уже задремала, уронив голову на плечо соседу. На бизнесмена, который наконец уснул, и во сне его лицо стало не таким мёртвым – просто усталым, человеческим.

Где-то через несколько рядов сидела та самая женщина, которой стало плохо в начале полета. Ева узнала её по тонкому профилю, по тому, как она поправляла волосы, даже не просыпаясь. Женщина не спала. Смотрела перед собой остановившимся взглядом. Ева поймала себя на мысли: «Что с ней будет в Лондоне? Вспомнит ли она этот полёт? Или он останется где-то глубоко внутри, как напоминание?»

Женщина словно почувствовала взгляд. Медленно повернула голову и посмотрела на Еву. Всего секунду. Без улыбки, без благодарности. Просто посмотрела. И снова отвернулась к иллюминатору.

Еве почему-то стало спокойнее.

Она перевела взгляд на молодую маму с ребёнком. Малыш, тот самый, что капризничал несколько часов назад, теперь спал, уткнувшись носом в мамино плечо. Мать не спала. Смотрела на него с той особенной усталой нежностью, которая бывает только у женщин, которые уже отдали всё, но готовы отдать ещё.

«Дети чувствуют, – подумала Ева. – Когда маме тяжело. И тихо лечат своим теплом. Даже не зная об этом».

Она вспомнила свою мать. Как та тоже когда-то так смотрела на неё. Как отдавала всё, что могла, и даже то, чего не могла. И как Ева, повзрослев, отдалилась, закрутилась в своей жизни, в своих драмах, в своей боли. А мать всё ждала. Всё надеялась, что однажды дочь позвонит не потому что надо, а потому что соскучилась.

Она представила, как завтра, сразу после посадки, достанет телефон и увидит сообщение от матери, отправленное ещё до вылета: «Долетишь – напиши. Я волнуюсь». Она так и не ответила.

«Напишу, как только включу телефон, – подумала Ева. – Сразу. Не откладывая».

Незнакомец чуть заметно кивнул.

– Это тоже свет, – тихо сказал он. – Маленький. Но его видно.

– Вы про что?

– Про то, что ты сейчас решила. Просто пообещала себе. Не потому что надо. Потому что вспомнила.

Ева молчала. Внутри было тепло.

– А вы? – спросила она вдруг, поворачиваясь к нему. – Где вы живёте? Сколько вас?

Он усмехнулся – не насмешливо, а как-то грустно.

– Это сложно объяснить словами, которые есть у тебя сейчас. Мы просто есть. Рядом, когда нужно. Нас столько, сколько должно быть.

– Но как вы помогаете, если вас не видно? Если вокруг столько боли, войн, несправедливости? Как вы это допускаете?

Он повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то – не усталость, не горечь, а что-то другое. Бесконечное.

– Ты думаешь, мы сидим где-то там и нажимаем на кнопки? Нет. Мы не управляем. Мы направляем. Это как… как ветер. Он не решает, куда плывёт корабль. Он просто дует. А капитан выбирает – поднять паруса или убрать.

– Но войны… – Ева не унималась. – Вы могли бы остановить. Просто появиться и сказать: «Остановитесь».

– И что бы изменилось? – тихо спросил он. – Нас бы назвали богами, начались бы новые войны – уже за право обладать нами. Люди не готовы увидеть нас. Не все. Не сейчас.

– А когда будут готовы?

– Когда перестанут ждать чуда и начнут искать внутри. Когда перестанут создавать кумиров.

Ева нахмурилась.

– Кумиров?

– Это самое страшное, – тихо сказал он. – Когда человек ищет вовне того, на кого можно опереться. Кумира, лидера, звезду. Отдаёт им свою силу, свою веру, свой путь. А потом падает, когда кумир оказывается просто человеком. Или хуже – когда кумир уходит, и ты остаёшься с пустотой.

– Но вера во что-то большее…

– Вера – это одно. Кумир – другое. Вера – это когда ты чувствуешь внутри. Кумир – когда ищешь снаружи. Правда не там, где о ней кричат и пишут. Правда там, где тихо. Внутри. И только ты можешь её услышать.

– А душа? – спросила Ева. – Она где?

– Душа не в этом мире, – тихо сказал он. – Она приходит сюда, чтобы воплотиться в человеке. Чтобы научить: чувствовать, расти, осознать. Для того что бы наконец быть как одно целое. Бывает этот процесс, мучительный и сложный. Нам бывает очень грустно, потому, что мы не слышим подсказки совести, будто рвемся надвое.

Ева молчала, переваривая.

– А вы? – спросила она. – Вы для меня… кто? Тоже кумир?

Он усмехнулся.

– Я просто человек. Как и ты. Только прошедший дальше. Высшая ступень – если хочешь так называть. Максимальный уровень здесь. А после выполнения сложных задач, которые стоят передо мной, я надеюсь уйти вперед. Туда, где связь с Создателем становится не верой, а знанием. Где не нужно проходить всё заново.

– А в ваш род можно попасть?

– Нет. Это кровное родство. Оно происходит только в нужный момент. Душа приходит к члену рода через реинкарнацию. Это не выбирают. Это случается.

Она долго молчала, переваривая всё, что услышала.

– Неужели вы не можете вот так просто появиться и начать говорить то, что знаете? – спросила она тихо. – Всем сразу?

– Не могу, – покачал он головой. – Не имею права. Это часть замысла.

– И что будет?

– В ближайшее время ширма совсем чуть-чуть приоткроется. Те, кто готовы – увидят. Остальные – нет. Так и должно быть.

Ева кивнула. Не стала спрашивать больше.

Глава 5 "Осознание"

В салоне было тихо. Только мерный гул двигателей напоминал, что они вообще куда-то движутся. За иллюминатором – ни огня, ни звезды, ничего. Такая плотная темнота, что кажется, будто самолет застыл на месте, и только вибрация корпуса доказывает обратное.

Ева перебирала взглядом лица. Тот самый бизнесмен, который несколько часов назад кричал на подчинённых, теперь спал – но даже во сне лицо напряжённое, будто и там его кто-то ждёт с отчётом. А женщина через проход улыбается чему-то. Может, к любви летит. А может, просто сон хороший.

«Мы все тут, – подумала Ева. – В железной птице. А снаружи пустота. И каждый сам решает, бояться её или нет».

Она перевела взгляд на незнакомца. Он молчал, но она знала – он слышит каждую её мысль.

– Знаете, – тихо сказала она, – мы говорили о таких важных вещах. О душе, о выборе. А я… я вообще смогу это применить? Или это просто слова, которые забудутся, как только я выйду из самолёта?

Он открыл глаза и посмотрел на неё – спокойно, без улыбки.

– Ты уже применяешь. Каждую минуту. Просто не замечаешь.

– Но я не чувствую, что меняюсь.

– А ты ждёшь вспышки? – тихо спросил он. – Осознание – это не вспышка. Это выбор, который ты делаешь каждую минуту. Ты нахамила матери – в следующий раз вспомнишь. Ты прошла мимо – в следующий раз остановишься. Не потому что знаешь. А потому что помнишь, как болело.

Ева замерла.

– Откуда вы… про мать?

– Ты только что сказала.

– Нет. Я не говорила.

Он чуть улыбнулся.

Она закрыла глаза и провалилась в день перед вылетом.

Утро. Мать звонит в седьмой раз. «Ты уверена? А билеты взяла? А тёплые вещи? А в Лондоне сейчас, говорят, дожди…» Ева слушает вполуха, потом не выдерживает:

– Мам, отстань. Я не маленькая. Сама разберусь.

Мать замолкает. Потом тихо: «Я же просто волнуюсь». И кладёт трубку.

Ева вспомнила эту паузу. Три секунды тишины, в которые она могла бы сказать что-то тёплое. «Спасибо, мам». «Я тебя люблю». «Не волнуйся, всё будет хорошо». Но она не сказала. Ничего не сказала. Через пять минут уже забыла об этом разговоре. Закрутилась. А сейчас, в самолёте, этот голос – тихий, обиженный – вдруг вернулся.

«Я не маленькая». А она вела себя как маленькая. Которая не умеет сказать главное.

Дальше. Метро. Час пик. Её толкнули так, что она чуть не упала. Она обернулась, готовая взорваться. Перед ней стоял мужчина лет сорока, в мятой куртке, с абсолютно пустыми глазами. Он даже не извинился. Просто пошёл дальше, в толпу.

Ева промолчала. Но внутри всё кипело. Она не направила злость – она её подавила. И та осталась там, тяжёлым комком. А сейчас, вспоминая того мужчину, она вдруг подумала: а может, у него горе? Может, он только что узнал что-то страшное? Может, его только что бросили или он потерял кого-то? А она хотела накричать.

Потом работа. Коллега Лена, вечно ноющая, вечно с проблемами, подошла с просьбой помочь. У Евы был аврал, дедлайн горел, начальница и так смотрела волком. Но она помогла. Потому что неудобно отказать. Потому что подумает, что плохая.

Она помогла, а потом до ночи сидела, доделывала своё. И злилась. На Лену, на себя, на весь мир. Лена даже не заметила, как Ева вымоталась. Просто сказала «спасибо» и ушла. А Ева осталась с этой злостью, которая жгла изнутри.

«Помощь была не чистая, – подумала Ева. – Из чувства долга. Из страха. Тяжёлая энергия, как он говорил».

Вечер. Двор. Маленький серый котёнок сидел под кустом у подъезда и жалобно мяукал. Он был такой худой, что рёбрышки просвечивали сквозь шерсть. Глаза огромные, испуганные. Ева прошла мимо. Потому что спешила. Потому что холодно. Потому что «кто-нибудь другой подберёт».

Она оглянулась через минуту – котёнок всё ещё сидел, всё так же мяукал. Потом подошёл мужчина с собакой, собака залаяла, котёнок шарахнулся под машину. Ева отвернулась и пошла дальше.

Утром, когда она выходила с чемоданом, котёнка не было. Ни под кустом, ни под машиной. Просто исчез. Или кто-то забрал, или… она не хотела думать.

И последнее. Бабушкина фотография. Старая рамка, ещё советская, с потёртым серебром, с облупившимся уголком. Бабушка на ней молодая, смеётся, волосы развеваются на ветру. Фотография стояла на столе, в углу, и солнечный свет падал прямо на неё, делая её почти живой.

Ева посмотрела, подумала «надо бы взять», и забыла в суете. Сейчас, в самолёте, она вдруг отчётливо поняла: не забыла. Не захотела. Потому что бабушка – это боль. Это тяжелые воспоминания. Легче было не брать, чем брать и помнить.

Она открыла глаза.

– Я знаю все эти правильные слова, – тихо сказала она. – Про любовь, про выбор, про душу. Но в мелочах я всё та же. Не меняюсь.

– Ты ждёшь, что это случится само? – спросил незнакомец.

– А как?

– Каждый раз, когда ты вспоминаешь – ты уже меняешься. Не в моменте. Потом. Когда прокручиваешь и понимаешь: «Я могла иначе». Это и есть рост.

Впереди кто-то заворочался. Женщина лет шестидесяти, в простом сером платке, сидела у окна через несколько рядов. Лицо у неё было уставшее, руки в морщинах лежали на маленькой сумочке. Она пыталась устроиться поудобнее, но никак не получалось. Потом вдруг затихла – видимо, уснула.

Ева смотрела на неё и думала о матери. О том, как мало мы говорим важного. О том, что все эти «потом» когда-то заканчиваются. О том, что мать осталась там, в Москве, с её «отстань» в ушах.

И вдруг женщина вскрикнула.

Громко, отчаянно, так, что несколько пассажиров подскочили. Крик был не человеческий – будто из самой глубины, из того места, где живёт самая страшная боль. В ту же секунду свет в салоне едва заметно мигнул. Раз. И наступила тишина. Абсолютная. Даже гула двигателей не было слышно.

Ева почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику.

Женщина проснулась, трясла головой, бормотала извинения. Стюардесса подбежала, наклонилась.

– Всё хорошо? Что случилось?

– Приснилось… – женщина трёт глаза дрожащей рукой. – Мама приснилась. Год как умерла, а мне всё кажется, что я не успела сказать ей что-то важное. Простите, разбудила всех…

Стюардесса успокаивала её, предлагала воды. Женщина отказывалась, всё повторяла: «Не успела, не успела…»

И вдруг она повернула голову и посмотрела прямо на Еву. Невидящим взглядом, сквозь неё, куда-то внутрь. Ева замерла. Холод стал сильнее.

Рука незнакомца легла на её запястье – тёплая, сухая, спокойная. Ева выдохнула.

– Она… она видит меня? – прошептала Ева.

– Неважно, – тихо ответил он. – Важно, что ты почувствовала.

– Что я должна была почувствовать?

– Что ты можешь не успеть. Что каждый день, когда ты молчишь, когда злишься, когда проходишь мимо – ты отдаляешь себя от тех, кто тебя любит. Она кричала не во сне. Она кричала в тебе.

Ева смотрела на женщину. Та уже успокоилась, затихла, отвернулась к иллюминатору. Стюардесса ушла. В салоне снова было тихо.

– Я могу что-то сделать? Для неё? – спросила Ева.

– Уже поздно, – тихо ответил незнакомец. – Для неё. Но не для тебя.

– Что вы имеете в виду?

– Ты слышала. Не ушами. Ты поняла, что важно. Это и есть ответ.

Ева молчала. Внутри было тепло и горько одновременно.

– Почему мы такие? – спросила она. – Почему понимаем только когда поздно?

– Потому что думаем, что время бесконечно, – ответил он. – А оно не бесконечно здесь. Ни для кого.

– А если бы она успела? Та женщина со своей мамой?

– В жизни по-разному бывает. Иногда минута решает всё, иногда – ничего. Главное – учиться говорить и делать важное вовремя.

Ева смотрела на свои руки.

– Я знал одного человека, – тихо сказал незнакомец. – Он осознал, что не успел сказать «прости», за минуту до смерти. У него было шестьдесят секунд, чтобы написать сообщение. Он написал. И умер с телефоном в руке.

– И что?

– А то, что те шестьдесят секунд были важнее всей его жизни. Потому что в них он был настоящим.

– А вам снятся сны? – спросила Ева.

Он долго молчал. Так долго, что она уже решила – не ответит.

– Снятся, – тихо сказал он наконец. – Часто снятся те, кого мы направляли. Те, кто получил задачу, выполнил её… и последствия оказались страшными.

– Вы про что?

– Про то, что не всегда наши действия приводят к тому, что мы хотим. Иногда направляешь, думаешь – поможет. А в итоге… – он замолчал, подбирая слова. – Это было нужно. Для других. Для тех, кто придёт после. Но знать, что ты причастен, и не мочь ничего изменить – тяжело.

– Это был чей-то выбор? Не ваш?

– Выбор всегда за ними. За теми, кто принимает решения. Мы только… показываем варианты. А они решают. И когда они выбирают плохо – мы видим последствия. И помним. Всегда помним.

– И часто такое бывает?

– Достаточно, чтобы не забывать, – тихо ответил он. – Но без этого нельзя. Иногда только через боль приходит понимание. Жаль только, что платят за это другие.

– Скажите, – спросила Ева после долгого молчания, – вот вы говорили про кумиров, про то, что искать надо внутри. А как понять, где правда? Где тот самый образ, на который надо равняться?

Она помолчала, подбирая слова.

– Вот например – сменив тему я упомянула лук, вам будет сложно понять, репчатый, зеленый или вообще для стрельбы. Как понять где для того самого слова или действия истина.

Незнакомец чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Хороший пример. Очень точный. Без образа в голове очень сложно искать. Когда мы слышим слово «любовь», у каждого в голове своя картинка. Для одного – это когда терпят. Для другого – когда видят. Для третьего – когда обладают. И пока ты не соединишь слово с правильным образом, будешь ошибаться. Будешь целиться в одно, а попадать в другое.

– А как соединить?

– Смотреть на тех, у кого получилось. Не на тех, кто красиво говорит, а на тех, у кого глаза светятся. Вот та пожилая пара. У них за плечами сорок семь лет. Они не кино снимали – они жили. Падали, вставали, ошибались, прощали. И сейчас спят, держась за руки. Вот образ. Они не покупали друг друга – они выбирали. Каждый день.

Ева посмотрела на стариков. Они спали, тесно прижавшись друг к другу. Его рука лежала на её ладони – легко, но надёжно.

– А многие вокруг… – тихо сказала она. – У всех вроде всё есть. Машины, квартиры, отдых на Мальдивах. В Инстаграме красиво, а в жизни пусто. Глаза пустые. Как у того бизнесмена. С виду победитель, а внутри – ноль.

– Потому что душу не накормишь картинкой из журнала, – ответил незнакомец. – Можно купить красивую жизнь, но нельзя купить счастье. Можно купить дом, но нельзя купить уют. Можно купить секс, но нельзя купить любовь. Душа умирает, когда её кормят фальшивкой. Она плачет, а человек не слышит. Или слышит, но глушит. Работой, деньгами, вином, новой покупкой, новым отпуском, новым любовником. А потом удивляется, почему внутри пусто.

– Но многие же так живут. И вроде ничего.

– Вроде, – усмехнулся он. – А ночью, когда остаются одни, когда никто не видит, они смотрят в потолок и чувствуют эту пустоту. Только не признаются. Даже себе.

– А как её слышать? Душу?

– Замедляться. Смотреть не на экран, а в себя. Помнить, что ты – не только тело. Что есть что-то большее, что хочет настоящего. Что умирает от фальши.

Она молчала, переваривая.

– Знаете, – сказала Ева тихо, – я вот думаю про подарки. Когда даришь что-то от души, даже самое простое, внутри так тепло. А когда получаешь дорогую вещь, но без чувства – пустота. Как будто не тебе дарили, а своему статусу. Как будто отчитывались.

– Конечно, – кивнул он. – Душа радуется искренности. Ребёнок нарисует корявую открытку – а ты хранишь её годами. Потому что в ней не мастерство, в ней любовь. Это самое ценное, что можно получить. И самое ценное, что можно отдать.

– А почему мы тогда гонимся за другим? За этими… статусными подарками?

– Потому что забыли, как это – чувствовать. Разучились. Думаем, что счастье в том, что снаружи, думаем, как похвалиться всем вокруг. А оно всегда было внутри. Просто мы разучились туда смотреть.

Ева вспомнила, как в детстве дарила бабушке рисунки. Кривые, страшные, но бабушка вешала их на стену и говорила: «Это самое дорогое, что у меня есть». А потом, повзрослев, она стала дарить духи и деньги в конвертах. И бабушка улыбалась, но уже не так.

– Я перестала дарить ей рисунки, – тихо сказала Ева. – А она их ждала. Я знаю. Она всегда спрашивала: «А нарисуешь мне что-нибудь?» А я смеялась: «Бабушка, я уже взрослая».

Незнакомец молчал.

– А сейчас её нет, – сказала Ева. – И эти рисунки… они были бы важнее всех подарков.

– Ты ещё можешь нарисовать, – тихо сказал он. – Не для неё. Для себя. Чтобы вспомнить.

– Вы знаете, – тихо сказала Ева после паузы, – я всё думаю про ту женщину. Которая кричала во сне. И про ту, с часами. И про девушку с тату. Они все здесь, рядом. А я их почти не замечала. Как будто они – просто фон.

– Они и есть фон, – ответил он. – Но скоро перестанут.

– Почему?

– Скоро ты поймёшь, что нет случайных людей в этом полёте. Ни одного.

Ева хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже смотрел в иллюминатор, давая понять, что разговор окончен.

Она достала телефон. Посмотрела на экран. Там была бабушкина фотография – та самая, в старой рамке. Она всё-таки взяла её. Не заметила в суете, но взяла. Значит, что-то внутри всё-таки решило иначе.