Развод в сорок.После тебя я научилась любить

– А ты мной интересовался? – спросила я тихо. – Хотя бы последние пару лет? Не как функцией. Как женщиной. Как человеком. Ты спрашивал, как я живу? О чем думаю? Чего боюсь? Что чувствую? Ты хоть раз заметил, как я устала?

Он поджал губы.

– Ты никогда ничего не говорила.

– Да? – Я сделала шаг к нему. – А когда я должна была это говорить? В какой момент? Когда ты приходил домой с лицом, будто тебе все здесь мешают? Когда отмахивался от любого серьезного разговора? Когда говорил «не начинай»? Или когда уже спал с другой?

– Ты опять переводишь все на меня.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– А на кого мне переводить измену моего мужа, Максим? На соседей? На погоду? На ретроградный Меркурий?

– Я не про измену. Я про то, что ты никогда не видишь своей части ответственности.

И вот тут меня будто ударили чем-то тяжелым по груди.

Я знала, что это может прозвучать. Знала. Таня предупреждала. Но знание не спасает, когда слышишь такое вслух от человека, которому доверяла жизнь.

Своей части ответственности.

Я медленно повторила:

– Ты сейчас правда хочешь разделить ответственность за твою измену между нами двумя?

Он раздраженно выдохнул.

– Я хочу сказать, что отношения рушатся не за один день и не по вине одного человека.

– То есть виноваты оба.

– Я не сказал «виноваты». Я сказал – ответственны.

Я смотрела на него, и во мне поднималось что-то очень страшное. Не истерика, нет. Наоборот. Какая-то новая, жесткая тишина.

Потому что вот она – настоящая правда. Не та, что у него другая. И даже не та, что он давно не любит меня.

Настоящая правда была в том, что, стоя перед моими сломанными остатками, он все равно не мог просто признать: я сделал подлость.

Ему обязательно нужно было разделить вину. Размазать ее тонким слоем и по мне тоже. Чтобы не быть предателем в чистом виде. Чтобы остаться для самого себя человеком, которого довели, не поняли, не услышали, рядом с которым «стало тяжело».

И тогда я впервые за весь этот кошмар почувствовала не только боль.

Я почувствовала злость.

Чистую, ясную, почти звенящую.

– Слушай меня внимательно, – сказала я очень спокойно. – У брака действительно всегда двое. У конфликтов, недосказанностей, холода – да, двое. Но в измене всегда один. Тот, кто изменил. Это сделал ты. Не мы. Не наш кризис. Не моя усталость. Не мой возраст. Ты.

Он открыл рот, будто хотел возразить, но я подняла руку.

– Нет. Теперь ты послушаешь. Я слишком долго тебя слушала. Ты хочешь честно? Хорошо. Честно. Я, может быть, и стала тяжелой. Потому что кто-то должен был быть взрослым в этом доме. Кто-то должен был помнить про лекарства, платежи, звонки, продукты, родителей, дочь, твое настроение и твои амбиции. Кто-то должен был быть надежным. И этим кто-то всегда была я. Ты хочешь легкости? Так вот, легкость появляется там, где кто-то другой тащит на себе вес.

Он побледнел, но промолчал.

Я продолжила:

– Ты говоришь, что рядом со мной не чувствовал себя мужчиной. А знаешь, когда я перестала чувствовать себя женщиной? Когда поняла, что рядом со мной человек, которому нужно восхищение, удобство и комфорт, но не нужна я настоящая. Уставшая, живая, сложная, иногда злая, иногда слабая. Ты не хотел женщину. Ты хотел хорошо отлаженную систему, которая не шумит.

– Это неправда.

– Правда. Просто раньше я боялась ее произнести.

Мы стояли друг напротив друга, и я видела, как в его лице меняется что-то важное. Не раскаяние. Не боль. Скорее удивление. Будто он впервые слышал от меня голос, в котором нет просьбы, нет попытки смягчить, нет желания быть удобной даже в момент собственного уничтожения.

– Значит, вот что ты обо мне думаешь? – спросил он наконец.

Я коротко улыбнулась.

– Нет. Это то, что я наконец думаю о нашей жизни.

Он потер переносицу и вдруг устало сел на банкетку в прихожей.

На секунду я увидела в нем не врага, а просто очень уставшего мужчину средних лет, который, возможно, сам не до конца понимает, что сделал. И вместе с этим во мне опасно шевельнулось старое: пожалеть. Смягчиться. Увидеть не обидчика, а человека, которому тоже трудно.

Я почти физически почувствовала, как во мне просыпается привычка спасать его даже сейчас.

И испугалась.

Потому что именно из таких секунд и складывается женское саморазрушение: тебя унижают, а ты уже ищешь, чем это объяснить; тебя предают, а ты уже думаешь, что ему, наверное, тоже нелегко; тебя ломают, а ты уже тянешься не защитить себя, а понять, почему ломателю больно.

Нет. Только не снова.

– Ты любишь ее? – спросила я.

Он поднял на меня глаза.

– Я не знаю.

– Но к ней уйдешь?

Он помолчал.

– Скорее всего, да.

Вот и все.

Почему-то именно эта фраза прозвучала как настоящий конец. Не вчерашние сообщения. Не его признание. Не слова про тяжесть и пустоту.

А это спокойное: «скорее всего, да».

Словно он уже все решил. Словно моя жизнь для него давно превратилась в пункт плана, который просто неприятно озвучивать.

– Скорее всего, – повторила я. – Какая точная формулировка. Очень удобно. Почти как прогноз погоды.

– Не надо издеваться.

– А что мне делать? Благодарить тебя за честность?

Он встал.

– Я пытаюсь поговорить нормально, но ты каждую фразу превращаешь в оружие.

– Ты пришел ко мне с оружием, Максим. Просто оно у тебя не в руках, а во рту.

Он дернулся, будто хотел что-то резко ответить, но осекся.

Повисла тишина.

Из кухни доносилось еле слышное тиканье часов. В ванной шумела вода – видимо, он не до конца закрыл кран. Из комнаты выглядывал край пледа на диване. Все было таким обычным, таким знакомым, таким нашим. И при этом чужим до тошноты.

Я вдруг почувствовала страшную усталость.

Не физическую даже. Глубже. Усталость от самого факта, что этот разговор вообще происходит. Что человек, с которым я прожила столько лет, сейчас стоит передо мной и рассуждает о своей пустоте, моей тяжести и нашей общей ответственности, пока у него параллельно есть другая женщина, которой он, вероятно, писал сегодня утром что-то нежное.

– Мне надо собрать вещи, – сказала я.

Он кивнул. Слишком быстро. Как будто тоже выдохнул, что эта часть разговора закончилась.

Я прошла в спальню и застыла на пороге.

Наша спальня.

Точнее, не наша уже. Комната, в которой стояла двуспальная кровать с серым покрывалом, комод, шкаф, мои духи на туалетном столике, его часы в блюдце у лампы. Все на своих местах. Все так, как было позавчера, неделю назад, месяц назад.

И только я уже не была той женщиной, которая сюда входила раньше.

Я открыла шкаф и стала складывать вещи в дорожную сумку. Белье, свитера, джинсы, пару платьев, косметику, лекарства, зарядки, документы. Движения были механические, четкие, почти деловые. И именно эта деловитость пугала меня больше всего. Как будто внутри уже включился режим выживания: не думай, не чувствуй, просто собирай.

Максим появился в дверях.

– Надолго ты уходишь?

Я не обернулась.

– Не знаю.

– Мы должны будем обсудить, как сказать Лизе.

Имя дочери резануло особенно.

Лиза.

Наша девочка. Уже взрослая, самостоятельная, но для меня все равно девочка. Та, которая до сих пор приезжала домой на выходные и ложилась на диван с ноутбуком, болтая ногами. Та, которая в детстве забиралась к нам в кровать по утрам. Та, которая еще недавно говорила: «У меня самые нормальные родители среди всех моих друзей».

У меня задрожали пальцы.

– Не впутывай ее в свои «мы должны», – сказала я. – Я скажу ей сама, когда буду готова.

– Она моя дочь тоже.

– Правда? А когда ты ложился к другой женщине, ты об этом помнил?

Он замолчал.

Я положила в сумку еще несколько вещей, затем резко закрыла молнию.

И вдруг поняла: я не могу забрать все сразу. Половина моей жизни останется здесь – в шкафах, в ящиках, в книгах, в кружках, в привычках, в запахах. Невозможно за один вечер вынести из квартиры восемнадцать лет.

Но можно вынести себя.

Я взяла сумку и вышла в коридор. Максим стоял там, мрачный, напряженный, будто ждал чего-то еще. Последней фразы. Последней сцены. Может быть, даже последних слез.

– И это все? – спросил он.

Я посмотрела на него.

– А что еще должно быть?

– Не знаю. Мы же не чужие люди.

Я едва заметно кивнула.

– Вот именно это ты и должен был помнить раньше.

Он сделал шаг ближе.

– Алина…

– Нет.

Одно слово. Но в нем было все, что я не сказала.

Нет – твоим объяснениям.

Нет – разделенной вине.

Нет – твоей жалости, если она вдруг появится.

Нет – моей старой привычке ставить тебя выше себя.

Он остановился.

И я вдруг увидела в его глазах что-то похожее на растерянность. Настоящую. Будто только сейчас до него дошло, что я могу не просто плакать и страдать. Я могу уйти.

Не театрально. Не на час. Не чтобы наказать.

По-настоящему.

Я открыла входную дверь.

– Ты вернешься? – спросил он мне в спину.

Я замерла на секунду.

Очень хотелось ответить красиво. Холодно. Достойно. Так, как отвечают героини в кино, когда уходят от мужчины, который их недостоин. Но я не была героиней кино. Я была живым человеком с трясущимися руками и сердцем, которое все еще болело по тому, кого уже нельзя было вернуть.

Поэтому я сказала правду:

– Я не знаю.

И вышла.

На лестничной площадке воздух показался холоднее, чем дома. Или это просто внутри у меня стало пустее.

Лифт ехал медленно. Сумка тянула плечо. В горле стоял ком, но слез не было. Наверное, на сегодня их запас закончился. Или боль перешла в ту фазу, когда уже не плачешь, а просто существуешь, как после сильного удара по голове – немного оглушенно, немного мимо себя.

Когда я вышла из подъезда, Таня уже ждала у машины.

Она увидела мое лицо и сразу все поняла.

– Ну? – спросила она, забирая у меня сумку.

Я села в машину, закрыла дверь и только тогда прошептала:

– Он сказал, что я стала тяжелой.

Таня замерла на секунду. Потом очень медленно, сквозь зубы, произнесла:

– Какой же он подонок.

Я покачала головой.

– Нет, хуже. Он сказал это так, будто говорит правду. Понимаешь? Не чтобы специально ранить. А потому что действительно так думает.

Таня завела мотор, но не трогалась с места.

– А ты что думаешь?

Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на подъезд, из которого только что вышла не я прежняя, а какая-то новая, незнакомая женщина.

– Я думаю, – сказала я медленно, – что он добил меня не изменой.

Таня молчала.

– Он добил меня тем, что заставил на секунду поверить: может, он прав.

Эти слова дались тяжело. Потому что в них было признание, которого я стыдилась. Да, меня ранило не только его предательство. Меня ранило то, как быстро его слова нашли во мне старые трещины. Все мои страхи. Все сомнения. Все годы незаметного самоунижения.

Ты стала тяжелой.

С тобой пусто.

Я рядом с тобой не чувствую себя мужчиной.

Эти фразы уже жили во мне. Не потому, что были истинными. А потому, что я слишком долго жила так, будто моя ценность измеряется тем, насколько со мной легко.

Таня коснулась моей руки.

– Послушай меня. То, что слова попали в больное место, не делает их правдой.

Я кивнула, но внутри пока не было сил поверить.

Машина тронулась.

Мы ехали по серому вечернему городу, мимо аптек, супермаркетов, остановок, чужих домов, чужих окон. Люди возвращались с работы. Кто-то нес цветы. Кто-то спорил по телефону. Кто-то смеялся. У всех была какая-то своя жизнь, свои маленькие трагедии и радости. А я сидела в пассажирском кресле с одной дорожной сумкой и ощущением, будто меня только что не просто бросили, а официально признали лишней.

И где-то глубоко, под болью, под стыдом, под унижением, под всеми этими словами, которыми он меня располосовал, рождалась одна новая мысль.

Очень тихая. Очень слабая. Но уже злая.

А что, если тяжесть, которую он во мне так ненавидел, – это не недостаток?

Что, если это весь тот вес жизни, который я тащила на себе вместо нас двоих?

Что, если не я стала тяжелой.

Что, если ему просто всегда хотелось быть рядом только с той женщиной, которая не напоминает ему, сколько стоит настоящая близость?

Я тогда еще не знала, что с этим делать.

Не знала, как жить дальше. Как дышать без ощущения, что в груди камень. Как не поверить окончательно в его жестокую версию меня. Как проснуться утром и не вспомнить первой мыслью, что тебя променяли на «легкость».

Но одно я уже поняла.

Иногда правда не освобождает.

Иногда она сначала убивает.

И только потом, если ты выживешь, из ее осколков можно будет собрать что-то новое.

Глава 4. Развод

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто ночью меня не отпустил сон, а просто ненадолго выключило.

Тело ломило. Виски пульсировали тупой болью. Во рту пересохло. И первые несколько секунд, пока я лежала под пледом на Танином диване, мозг еще милосердно не включал память. Но потом все вернулось. Не постепенно. Не мягко. Сразу.

Измена.

Лена.

«Ты стала тяжелой».

«Скорее всего, да».

Сумка с вещами у двери.

Я открыла глаза и уставилась в потолок.

Так, наверное, и начинается новая жизнь – не с музыки, не с красивого внутреннего монолога, не с внезапной силы, а с тупой, животной мысли: мне надо встать, хотя я не хочу жить этот день.

Из кухни доносился запах кофе. Таня уже не спала. У нее вообще была удивительная способность не рассыпаться даже после самых поздних разговоров и чужих трагедий. Мир мог катиться в ад, а она все равно вставала, умывалась, варила кофе и включала себе режим женщины, которая сначала спасает, а потом, если останется время, страдает.

Я поднялась, накинула халат и пошла на кухню.

Таня стояла у окна с кружкой в руках. В старой футболке, с собранными в небрежный хвост волосами, она выглядела слишком живой для этого утра.

– Доброе, – сказала она и тут же сама поморщилась. – Хотя нет. Утро дрянь.

Я слабо усмехнулась и села за стол.

– Спасибо за честность.

Она поставила передо мной кружку.

– С сахаром. Как ты любишь.

Я обхватила чашку ладонями. Горячая керамика приятно жгла пальцы, но внутри все оставалось холодным.

Несколько минут мы молчали. Потом Таня, как всегда, перешла к главному без лишних кругов:

– И что ты решила?

Я посмотрела на нее поверх кружки.

– А у меня есть варианты?

– Есть всегда. Просто некоторые страшнее других.

Я опустила взгляд.

– Я не могу вернуться, Тань.

Произнести это вслух оказалось тяжелее, чем я думала. Будто именно в этих словах все окончательно становилось реальным. Пока я плакала, собирала вещи, слушала его оправдания, даже уходила – где-то глубоко оставалась детская, унизительная надежда, что это еще не конец. Что он одумается. Что прибежит. Что скажет нужные слова. Что я проснусь и окажется: был страшный сон, кризис, ошибка, но не разрушение.

Но сейчас, на этой кухне, с утренним кофе и Таней напротив, я впервые честно признала: возвращаться некуда.

Таня кивнула так, будто ждала именно этого.

– Хорошо. Тогда второй вопрос. Ты готова подавать на развод?

И вот тут воздух будто стал тяжелее.

Развод.

Это слово всегда казалось мне чужим. Из чужих историй. Из разговоров на кухне между знакомыми, где кто-то вздыхает: «Ну, они развелись». Из юридических сайтов. Из сериалов. Из судебных коридоров с пластиковыми стульями. Но не из моей жизни. В моей жизни, как мне долго казалось, могли быть ссоры, холод, обиды, неделями натянутые разговоры, но не развод. Потому что развод – это уже официальная смерть. А я все эти годы делала вид, что наш брак просто болеет.

– Не знаю, – прошептала я.

– Это честно, – сказала Таня. – Но решать все равно придется.

Я потерла лоб.

– Я не боюсь бумажек. Я боюсь момента, после которого уже назад нельзя.

– А назад ты правда хочешь?

Я не ответила.

Таня молчала, не торопя. И в этом молчании мне вдруг стало ясно: нет. Не хочу. Вернее, не так. Я хотела назад не к нему настоящему, а к той версии нашей жизни, в которой еще ничего не знала. К кухне до сообщения. К себе до правды. К иллюзии, в которой все еще можно было чинить.

Но назад в неведение дороги не было.

– Нет, – сказала я наконец. – Не хочу.

Таня выдохнула.

– Тогда будем думать как взрослые женщины, а не как героини плохой мелодрамы.

Я невольно усмехнулась.

– Это как?

– Это значит: ты не ждешь, пока он сам все решит за тебя. Не ждешь, пока он созреет уйти красиво. Не сидишь в подвешенном состоянии между «может, помиримся» и «может, он уже живет у нее». Ты берешь ситуацию в руки. Страшно, мерзко, больно – да. Но берешь.

Я слушала ее и чувствовала странное раздвоение. Одна часть меня кивала: да, это правильно, это единственный путь. А другая, жалкая, испуганная, все еще шептала: не спеши. А вдруг он передумает? А вдруг все можно отмотать? А вдруг, если ты сама подашь на развод, это будет окончательно твоим решением, а не его предательством?

Как же хитро устроена боль. Она умеет заставить тебя цепляться даже за то, что уже сгнило.

Телефон на столе завибрировал.

Максим.

Я смотрела на экран и не брала трубку.

Вибрация прекратилась. Сразу пришло сообщение.

«Нам нужно встретиться и спокойно все обсудить. Не затягивай»

Не затягивай.

Будто речь шла о доставке мебели, а не о браке длиной в восемнадцать лет.

Таня заглянула мне через плечо.

– Какая забота.

Я горько усмехнулась.

– Видишь? Он уже разговаривает так, будто просто урегулирует вопрос.

– Потому что так ему проще. Если перевести все в формат «давай без эмоций, по-взрослому», можно не чувствовать себя мерзавцем.

Я положила телефон экраном вниз.

– А может, я тоже должна быть по-взрослому? Без истерик, без обид, без всего этого… Может, правда надо сесть и обсудить?

Таня посмотрела на меня долго и внимательно.

– Алина, взрослость – это не отсутствие боли. И не способность красиво улыбаться, пока тебя режут. Взрослость – это признать, что тебе больно, и все равно сделать то, что тебя защитит.

Эта фраза почему-то попала прямо в сердце.

Я отвернулась к окну. На улице была серость, мокрые машины, редкие прохожие. Обычное утро. И почему-то именно эта обычность бесила сильнее всего. Мир не должен был быть таким будничным, когда моя жизнь рассыпалась.

– Я никогда не думала, что буду разведенной женщиной, – сказала я тихо.

Таня пожала плечом.

– Никто не думает. Пока не становится.

– Звучит обнадеживающе.

– А я не обнадеживаю. Я приземляю.

Она поставила свою чашку в раковину, вытерла руки полотенцем и обернулась.

– Собирайся. Поедем к юристу.

Я уставилась на нее.

– Что?

– Что слышала. У моей знакомой есть толковая женщина по семейным делам. Нормальная. Без пафоса. Ты хотя бы узнаешь, как все устроено. Это не равно, что ты прямо сегодня подписываешь приговор. Но ты перестанешь плавать в панике.

– Тань, может, не надо так сразу…

– Надо. Потому что ты сейчас в состоянии, где любая инициатива кажется жестокостью. А потом, через неделю, ты либо снова начнешь его слушать, либо он уже все подготовит так, как удобно ему.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов.

Она была права. И я ненавидела ее за эту правоту.

Через полтора часа мы сидели в маленьком кабинете на втором этаже старого бизнес-центра. Светлые стены, шкаф с папками, стол, компьютер, календарь с горной рекой и женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Ее звали Марина Сергеевна. Никакого сочувственного сюсюканья, никакого лишнего драматизма – только спокойный, собранный профессионализм.

Она выслушала меня, почти не перебивая. Я говорила сухо, коротко, будто рассказывала не о своей жизни, а о чужом деле. Муж изменил. Хотим развод. Есть общая квартира. Дочь совершеннолетняя. Совместные счета. Машина записана на него. Ипотека закрыта три года назад. Брачного договора нет.

Когда я договорила, Марина Сергеевна кивнула.

– Понятно. Тогда смотрите. Если оба согласны и спорных моментов по имуществу нет, можно оформить все относительно спокойно. Если начнутся разногласия – дольше, тяжелее, но решаемо.

Относительно спокойно.

Я чуть не рассмеялась. Ничто в этой ситуации не было спокойно. Но я понимала, что для нее это обычная работа. И, может быть, в этом как раз было что-то спасительное: мой конец света для мира не уникален. Люди переживают разводы. Подписывают бумаги. Делят имущество. Плачут в машинах после суда. И потом, как ни странно, живут дальше.

– А если я… – я запнулась. – А если я пока не уверена?

Марина Сергеевна посмотрела на меня мягче.

– Тогда вам надо отделить эмоции от юридической реальности. Не обязательно принимать окончательное решение сегодня. Но документы, выписки, все, что касается имущества и счетов, лучше собрать заранее. Это не акт войны. Это здравый смысл.

Таня рядом одобрительно хмыкнула.

Я кивнула, чувствуя себя ученицей, которую взрослые люди пытаются научить выживать.

После консультации мы вышли на улицу. Моросил мелкий дождь. Я стояла под серым небом и сжимала в руках папку с какими-то распечатками, словно они были пропуском в новую, ненужную мне реальность.

Разведенная женщина.

Это словосочетание крутилось в голове и казалось клеймом. Не потому, что кто-то так действительно думает. А потому, что я сама так чувствовала. Как будто на мне теперь будет написано: не сохранила. Не удержала. Не уберегла. Проиграла молодой. Осталась одна в сорок.

Наверное, стыд – одна из самых подлых вещей в женской боли. Тебя предали, а стыдно почему-то тебе.

– О чем думаешь? – спросила Таня, когда мы пошли к машине.

Я честно ответила:

– Что как будто это я не справилась.

Она резко остановилась посреди тротуара.

– Так. Нет. Даже не начинай.

– Но ведь люди так и подумают.

– Люди всегда что-нибудь думают. Сегодня одно, завтра другое. А ты себе сейчас не людей в голову поселила, а его голос. И, может, еще голос всех этих прекрасных установок про «мудрую женщину», которая должна сохранить семью любой ценой. Семью, Алина. Не себя. Заметь разницу.

Я отвела взгляд.

– Мне страшно, что Лиза узнает.

– Узнает. И что?

– Я не хочу, чтобы у нее рухнуло представление о нас.

Таня вздохнула.

– У нее рухнет представление о нем. И, возможно, о браке как о вечной гарантии. Но это не ты рушишь. Не путай.

Мы сели в машину. Я пристегнулась и внезапно поняла, что устала так, будто прожила не два дня, а десять лет. Каждое решение, каждый разговор, каждое слово давались с таким трудом, словно я несла на себе мешок с камнями.

И тут снова завибрировал телефон.

Максим.

На этот раз я ответила.

– Да.

Несколько секунд он молчал, как будто сам не ожидал, что я возьму трубку.

– Наконец-то, – сказал он. – Где ты?

Я прикрыла глаза.

– Тебя это не касается.

– Перестань. Ты ведешь себя как подросток.

Я тихо усмехнулась.

Даже сейчас. Даже теперь. Он не мог просто говорить без попытки поставить меня на место.

– А ты ведешь себя как мужчина, который уважает жену? – спросила я.

Он проигнорировал.

– Нам нужно обсудить практические вещи. Я не хочу, чтобы это все превратилось в цирк.

– Уже поздно. Цирк начался, когда ты полез в постель к другой.

– Хватит. Я не для этого звоню.

Я смотрела в окно на мокрые витрины и чувствовала, как внутри поднимается усталая, тяжелая злость.

– А для чего?

– Для того, чтобы понять, что мы делаем дальше.

Мы.

Как легко он продолжал говорить «мы», когда фактически давно уже жил на две жизни.

– Дальше мы разводимся, – сказала я.

И в машине повисла тишина.

Таня резко повернула голову ко мне. Даже она, кажется, не ожидала, что я скажу это так прямо. А я сама услышала свой голос и не узнала его. Он был спокойным. Почти ровным. Как будто эти слова произнесла не женщина с пробитым сердцем, а кто-то другой. Холоднее. Трезвее. Жестче.

На том конце Максим тоже молчал.

Потом спросил:

– Ты сейчас это серьезно?

И вот тут мне захотелось кричать.

Серьезно?

А он серьезно думал, что можно пройтись по моей жизни бульдозером, а потом оставить себе возможность еще подумать, как именно ему будет удобнее?