Лунное солнце

Она вспомнила слова матери о жестокости отца жениха, о страхе, в котором держали жен. Но разве этот юноша был похож на своего отца? Его лицо не выражало той суровости, которую она видела на лице бая. Наоборот, в его глазах мелькали искорки, которые напоминали ей о том мальчишке, который любил дразниться. Может быть, он изменился, но не стал хуже. Может быть, он вырос и стал тем, кто сможет защитить ее, а не причинить боль.

Айша почувствовала, как ее сердце начинает биться быстрее. Она не знала, что ждет ее впереди, но впервые за долгое время в ее душе затеплилась надежда. Надежда на то, что этот брак, заключенный по воле родителей и из-за нужды, может стать для нее не клеткой, а возможностью. Возможностью узнать себя, узнать этого человека, и, возможно, найти в этой новой жизни свое счастье. Она снова посмотрела на жениха, и на этот раз ее взгляд был более уверенным. Она была готова встретить его, готова узнать, кто он на самом деле, и что скрывается за этими изменившимися глазами.

В мужской половине дома, устланной коврами, мужчины устроились вокруг низкого столика урындыка, накрытого скатертью, собственноручно ею вышитой к никаху. Воздух был наполнен дразнящими ароматами пирогов, шушбэрэ и бишбармака, от которых у нее заурчало в животе. В праздничной суете она и не заметила, как прошел весь день, и она так ничего и не съела.

Женщины начали заполнять женскую часть дома, мешая ей наблюдать за происходящим у мужчин. Лишь мельком она увидела, как ее отец, держа кумган, начал обходить гостей, омывая руки каждому гостю.

В этот момент она вдруг остро почувствовала, как ее отец сегодня постарел. Те широкие плечи, на которых она так любила сидеть в детстве, теперь казались вжатыми в шею. Он еще больше ссутулился, а улыбка на его лице выглядела измученной и натянутой. А голубые глаза, такие же, как у нее, только выцветшие от прожитых лет, были полны печали и грусти.

Сердце Айши болезненно сжалось от жалости к нему. Она вспомнила, как в деревне его всегда считали самым сильным и ловким: в молодости на Сабантуях он, словно вихрь, вырывал победу в куреше и скачках, с легкостью укрощал диких коней, первый заканчивал покос сена и спешил на помощь старым и немощным. За доброту и богатырскую силу его любила вся деревня. И куда бы он ни ехал, он всегда возвращался с гостинцем для своего Лунного солнца – так он ласково называл ее с детства. Будь то горсть лесных ягод, глоток прохладного кумыса или простое вареное яйцо – любая мелочь в его руках превращалась в бесценный дар, самый изысканный деликатес, согревающий ее детскую душу. Она, сгорая от нетерпения, ждала его у дороги, на краю деревни. Он, сильный и ловкий, подхватывал её одной рукой, словно пушинку, и усаживал впереди себя на седло. И тогда она, полная гордости, ехала по деревне, прильнув к широкой, надёжной отцовской груди. Именно он научил её держаться в седле, чувствовать лошадь. И когда братья повзрослели, обзавелись семьями, она часто помогала отцу, с лёгкостью управляясь с табуном лошадей местного бая, у которого отец служил по хозяйству.

Он всегда говорил ей: "На лошади ты по-настоящему свободна". "Скачи, как вольный ветер, и не бойся ничего. Я всегда буду рядом". И она скакала, чувствуя, как ее длинные черные волосы, которые она так любила распускать, когда никто не видел, сливались с ее стремительным полетом.

Ее мысли прервал жест женщины, протягивавшей дары, словно сошедшие со страниц восточных сказок: халат из алого бархата, расшитый золотыми нитями, словно звездным дождем, большой платок, утопающий в роскошных алых цветах, и красные кожаные башмачки с шерстяными кисточками. Эти башмаки она помнила – такие же носила дочь бая, у которого служил ее отец, и она всегда мечтала о них. Но сейчас, получив их, не почувствовала прежнего восторга.

Ее взгляд зацепился за глаза женщины, красивые, но полные печали. "Такие же, как у него…" – словно молния пронзила ее мысль, и румянец мгновенно вспыхнул на щеках. Она снова взглянула на женщину, теперь уже понимая, что перед ней ее свекровь.

В ее облике еще проглядывали отголоски былой красоты, словно драгоценные камни, вправленные в старинное украшение. Изумрудные глаза, обрамленные густыми ресницами, черные, словно уголь, брови, и нос с легкой, благородной горбинкой – все это говорило о былом великолепии. На груди покоился расшитый монетами и бисером сакал, а поверх зеленого платья ниспадал роскошный бархатный халат, украшенный золотым шитьем, который, однако, не мог скрыть тонкую, по-девичьи стройную талию.

Она представила себе молодую, красивую женщину, полную надежд и любви, попавшую в чужой дом, где ее ждала не радость материнства и супружеского счастья, а зависть и унижение. Как тяжело, должно быть, было ей, окруженной враждебностью и равнодушием, в одиночку бороться за свое место под солнцем, за своих детей.

И снова вдруг Айшу захлестнула щемящая тоска по детству, подобная осеннему туману, просочившемуся в самое сердце. Душа рвалась обратно, в беззаботное детство, где можно было босиком гоняться с подружками по бурлящей горной речке, любуясь игрой солнечных зайчиков на разноцветной гальке. Ей нравилось лежать на изумрудном ковре лесной поляны, растворяясь взглядом в медленном танце облаков, вырисовывая в их причудливых формах знакомые лица и сказочных зверей. И часто в светлых грёзах возникал образ картасай – её лучистые глаза, полные нежности, и тёплая, всепрощающая улыбка. Она была для Айши не просто воспоминанием, а настоящим ангелом-хранителем, прилетавшим на крыльях сновидений. Она приходила с ласковыми словами, угощала тающим во рту сахаром-наватом или шаньгами, а порой просто молча улыбалась, словно никуда и не уходила. И тогда, просыпаясь, Айша ощущала разливающееся по венам тепло и незримое присутствие бабушки, наполнявшее её душу благодатным покоем.

Ровно пол года назад, не по октябрьски теплым днем отец жениха приехал к ним договариваться о дате для сватовства («Кыз эйттереу»), жениху шел уже 22 год, что было уже достаточно много по обычаям башкир, поэтому не терпелось сразу же провести сватовство и никах в один приезд. Она помнила, как асай, со слезами на глазах, провожала будущего свекра, а картасай, обнимая ее, шептала: "Еще рано, наш лунный цветочек, отдавать. Подумаем, найдем способ отсрочить". И отсрочила, только не так как хотелось ей, через пару дней Айша проснулась не от привычного ласкового поглаживания по голове, которым ее всегда будила картасай. Вместо этого – тишина. Дом, обычно наполненный ароматом самовара и теплого хлеба, казался пустым. Она потянулась, чтобы обнять нанайку, почувствовать мягкость ее любимого бордового бархатного камзула, выцветшего от времени и носки, и ощутила лишь пустоту.

В их скромном жилище, состоящем всего из двух комнат, мужской и женской половины, где последняя служила кухней и спальней для женщин сегодня царила тишина. У большой печи посреди комнаты, «сердца» их дома, всегда правила мудрая картасай, суровой холодной зимой все члены семьи находили здесь тепло и покой. Но сегодня сердце их дома замерло. Дым не поднимался из трубы, а в комнате не витали ароматы свежей выпечки. Лишь асай, склонившись над сундуком, тихонько причитала, перебирая вещи, приготовленные для погребального обряда. Картасай, чье место всегда было у теплой печи, теперь лежала на деревянных нарах, служивших им кроватью. Ее тело, укрытое белым покрывалом, казалось совсем маленьким.

Айша несмело коснулась лица картасай сквозь ткань, еще не постигая всей глубины утраты – боль нахлынет позже, обжигающей волной, принося с собой невыносимую тоску и бессилие. Но даже в смерти своей картасай сдержала обещание, подарив Айше еще пол года свободы от брачных уз, до ее 18 летия.

И вот, сердце трепетало, наполненное ожиданием. Сегодня решалась ее судьба. В стенах родного дома должен был состояться сговор, а завтра мулла проведет обряд никаха, навеки связав ее жизнь с избранником. Она мечтала о том, как сможет смотреть в глаза любимого, полные нежности и тепла.

Когда свекровь, с материнской заботой, взяла ее под руку и повела в мужскую половину дома, девушка опустила взгляд, не смея поднять глаза. Но даже сквозь опущенные ресницы она чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд. Вместе с матерью и свекровью она скромно присела в углу комнаты, зная, что женщинам не положено сидеть за одним столом с мужчинами, это дозволено лишь наедине с мужем.

Когда свекор повернулся к молодому человеку, сидевшему рядом, и представил его как жениха, сердце девушки оборвалось от ужаса. Как она могла быть настолько слепа, чтобы не заметить подмены? В своих мечтах она приняла желаемое за действительное. Ее будущий муж был словно отражением своего отца: невысокий, с грубыми чертами лица, которые делали его и без того неприветливую внешность еще более отталкивающей. А его глаза… в них не было и следа тепла, лишь холодный, недобрый огонь. Он смотрел на нее свысока, словно оценивая товар, и от этого ей становилось невыносимо.

Свекор, сохраняя серьезное выражение лица, обратился к ее отцу с вопросом, согласен ли он отдать дочь за Айгира, сына Юсуфа. Девушка с мольбой посмотрела на отца, надеясь на его защиту. Их взгляды встретились. Внутри нее все кричало "нет", каждая клеточка ее души протестовала. Но когда она увидела, как отец отвел взгляд, словно пряча от нее свою боль, и тихо, обреченно произнес: "Согласен", последняя искра надежды угасла.

В тот момент, когда отец произнес это слово, мир вокруг нее словно замер. В ушах зазвучал гул, и все остальные звуки, смех и разговоры, словно растворились в воздухе. Она почувствовала, как холодный пот выступил на лбу, а сердце, казалось, остановилось, сжимаясь в комок отчаяния. Внутри нее раздавался крик, который не мог вырваться наружу, как будто сама жизнь пыталась задушить ее в объятиях безысходности.

Она смотрела на своего жениха, и в его глазах не было ни капли сострадания, только безразличие и высокомерие. Он был не просто чужим, он был воплощением всего того, чего она боялась. В его взгляде не было ни любви, ни уважения, только холодная оценка, словно она была лишь предметом, который можно было приобрести. Она вспомнила о своих мечтах, о том, как она представляла себе этот момент, как он должен был быть полон нежности и радости. Но теперь все это казалось далеким и недостижимым, как сон, который ускользает при пробуждении.

Асай, заметив ее смятение, сжала ее руку, словно пытаясь передать ей свою поддержку, но это лишь усилило ее тревогу.

В комнате стоял плотный, обволакивающий шум, словно рой пчел поселился под потолком. Жара от раскаленного самовара, казалось, вытеснила весь кислород, погружая ее в полузабытье. Время словно застыло, превратив обед в бесконечную череду тостов и разговоров. Вдруг, голос свекра, громкий и властный, прорезал гул: "Карим, сынок, ну что, теперь и ты у нас с дипломом муэдзина? Прочти молитву, а потом пойдем оценим коня – подарок для наших новых родственников."

В этот момент ее взгляд случайно пересекся с его. Зеленые глаза, окруженные густыми темными ресницами, смотрели прямо на нее. В этом взгляде было что-то такое, что заставило ее сердце болезненно сжаться, словно кто-то невидимый коснулся оголенного нерва.

"Карим," – пронеслось у нее в голове. "Вот как его зовут." Имя показалось ей чистым и прозрачным, как горный хрусталь.

Айша опустила взгляд, пытаясь скрыть внезапно вспыхнувшее волнение. "Карим… Карим…" – тихо повторяла она про себя, словно пробуя новое слово на языке. В этом имени слышался тихий звон колокольчиков, шепот ветра в горах, обещание чего-то прекрасного и неизведанного. Но это прекрасное, казалось, было за пределами ее досягаемости, отделено от нее невидимой, но непреодолимой преградой.

Молитва Карима звучала плавно и уверенно, наполняя комнату тихим благоговением. Айша не слушала слова, только чувствовала, как его голос проникает в самую глубь ее, успокаивая и одновременно тревожа. Она украдкой взглянула на него. Он сидел прямо, с достоинством, его лицо было сосредоточенным и серьезным. В этот момент он казался ей воплощением мудрости и силы, недосягаемым идеалом.

После молитвы все оживились, начали подниматься из-за стола, предвкушая зрелище с лошадью. Айша чувствовала себя потерянной в этом водовороте людей и событий. Она машинально последовала за остальными, стараясь держаться в тени. Ей хотелось увидеть Карима, понаблюдать за ним, но в то же время она боялась его взгляда, боялась, что он увидит в ее глазах то, что она так тщательно пыталась скрыть.

Во дворе, где стояла великолепная лошадь, царило оживление. Карим стоял в стороне, наблюдая за тем, как отец невесты осматривает животное. Айша заметила, как он улыбнулся, когда ее маленький племянник подбежал к нему и обнял за ногу. В этой улыбке было столько тепла и доброты, что сердце Айши забилось еще сильнее. Она поняла, что Карим – не просто красивый и мудрый, он еще и добрый, любящий. И эта мысль сделала ее тоску еще более острой.

Она знала, что ей не следует думать о нем, что ее судьба уже предрешена. Но как можно было остановить сердце, которое уже выбрало свой путь? Как можно было забыть взгляд зеленых глаз, который пронзил ее душу и зажег в ней огонь? Айша понимала, что ее жизнь только начинается, но уже сейчас она чувствовала, что она обречена на несчастье. И все из-за Карима, из-за его имени, которое теперь навсегда поселилось в ее сердце.

Карим

Карим замер, не в силах оторвать взгляд от незнакомки, застывшей в дверном проеме. Ее образ был словно сошедший со старинной картины: черные косы, украшенные бусинами и лентами, мерцали на фоне алого платья, поверх которого был накинут белый чекмень. Хрупкость ее стана вызывала в нем необъяснимое чувство нежности и желание защитить. Голубые глаза, изредка поднимавшиеся и, как ему казалось, направленные только на него, проникали в самую душу, пробуждая давно забытые, но такие сильные эмоции, рожденные у ручья.

"Почему именно она?" – этот вопрос эхом отдавался в его сознании. Почему именно ей суждено стать женой его брата? Он видел в этом испытание, посланное свыше, и чувствовал, что должен принять его с достоинством. Мысли метались, сердце колотилось в груди от неведомых ранее переживаний, но разум, словно строгий наставник, усмирял этот бурный поток, возвращая его к реальности.

Еще раз взглянув на девушку, Карим ощутил внезапный укол тревоги. Он не мог постичь, что именно в ней так неудержимо влекло его к себе. Может быть, это была ее хрупкость, которая вызывала в нем желание защитить, или же ее невинность, которая контрастировала с жестокостью окружающего мира.

Его брат, Айгир, был полной противоположностью Карима, злой и жестокий он был похож на отца. Казалось, они принадлежали разным мирам, хотя и были детьми одной матери. И эта мысль причиняла ему боль, смешанную с каким-то странным, горьким удовлетворением. Он боролся с собой, с этими запретными мыслями, которые, словно ядовитые змеи, обвивали его душу. Он знал, что должен быть верен своему брату, своей семье, своим принципам. Но как укротить это пламя, что разгоралось в его груди, когда он смотрел на нее? Карим всегда считал, что настоящая сила заключается в умении любить и защищать. Но сейчас, глядя на Айгира, он понимал, что его брат не разделяет его взглядов. Айгир был поглощен своей властью, наслаждающегося подчинением других, его жестокость стала частью его сущности.

Карим, сидевший рядом с отцом, чувствовал, как внутри него поднимается волна горечи. Он видел, как Айгир, с его самодовольной ухмылкой, бросает взгляды на девушку, чье лицо было скрыто платком, но чья осанка выдавала юность и, возможно, робость. Эта девушка, была выбрана для Айгира – по воле отца, по расчету, а не по сердцу. У Карима все сжалось внутри от страха, когда он видел, как прекрасная девушка, стоящая перед ним, могла разделить печальную участь его матери.

Он отвел взгляд, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, на узорах на ковре, на тенях, пляшущих на стенах. Но образ девушки, ее голубые глаза, ее красное платье, все это преследовало его, не давая покоя. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, в сети собственных желаний и долга. И чем больше он пытался оттолкнуть эти чувства, тем сильнее они становились, тем глубже проникали в его сердце. Он понимал, что это испытание будет долгим и трудным, и что ему предстоит найти в себе силы, чтобы пройти его, не потеряв себя.

Он вспоминал, как отец, суровый и непреклонный, всегда требовал от него беспрекословного подчинения, как наказывал за малейшее неповиновение. И каждый раз, когда он чувствовал себя загнанным в угол, его спасала лишь мысль о свободе, о той дикой, необузданной свободе, которую он находил вдали от дома, в горах, где ветер шептал ему свои тайны, а солнце рисовало на небе картины, недоступные пониманию обычных людей.

Сейчас же, стоя здесь, в этом плену, он чувствовал себя еще более беспомощным, чем тогда, в детстве. Потому что теперь его бессилие было не перед отцом, а перед судьбой, перед тем, что казалось предрешенным, неизбежным. И эта мысль о "покорной" невесте, о ее молчаливом согласии, о слезах матери, которые, возможно, были слезами не только радости, но и предчувствия, терзала его. Он видел в этом не просто брак, а сделку, где женщина была лишь товаром, предметом торга, а брат – покупателем, который уже предвкушал свою власть.

Резкий голос отца, прозвучавший с едва уловимой насмешкой, вырвал его из грез. Отец сухо предложил ему завершить праздничный обед молитвой. Так же холодно, как и встретил его после стольких лет разлуки, годы учебы на муллу, спешившись с коня, не обнял, лишь протянул поводья: "Может, хоть когда станешь муллой от тебя будет толк. Иди, распряги лошадь, если еще не разучился работать своими белыми ручками». В глазах отца не было ни гордости, ни радости от возвращения сына, лишь холодный расчет и ожидание исполнения долга. Карим вспомнил, как в детстве он мечтал заслужить похвалу отца, как старался быть лучшим, но каждый раз его усилия казались недостаточными. Теперь, вернувшись с дипломом, он надеялся, что отец наконец увидит в нем нечто большее, чем просто ребенка, нуждающегося в руководстве. Но реальность оказалась жестокой.

Он медленно, почти механически, взял поводья. Руки, которые он так старательно отмывал от пыли дорог и чернил книг, казались ему теперь чужими, действительно "белыми" и неприспособленными к грубой работе. Он чувствовал, как внутри него нарастает глухое сопротивление. Он не был тем мальчиком, который боялся разочаровать отца. Он был человеком, который познал иные истины, который научился искать ответы не только в словах, но и в тишине собственного сердца. И эти истины говорили ему, что унижение не должно быть принято молча.

Он повернулся к коню, чувствуя на спине взгляд отца. В этот момент Карим понял, что его возвращение домой – это не конец пути, а лишь начало новой борьбы. Борьбы за право быть собой, за право самому определять свою судьбу, даже если это означает идти против воли отца, против устоявшихся порядков этого дома. Он глубоко вздохнул, пытаясь собрать остатки самообладания.

Он знал, что сейчас, распрягая коня, он распрягает и свою прежнюю жизнь, полную надежд на отцовское признание.

Он подошел к коню, провел рукой по его теплой шее, чувствуя под пальцами напряженные мышцы. Животное, словно чувствуя его состояние, тихо заржало, склонив голову. Карим машинально отстегнул поводья, стараясь не смотреть на отца, но чувствуя его взгляд, словно клеймо, на своей спине. Он понимал, что каждое его движение сейчас оценивается, каждое слово будет взвешено.

Закончив с конем, он медленно повернулся к отцу. В глазах Карима больше не было ни страха, ни мольбы. Лишь тихая, но твердая решимость. Он хотел, чтобы отец увидел его, настоящего.

"Отец," – начал он спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал. "Я благодарен тебе за возможность учиться." Он сделал паузу, собираясь с духом. "Но это не значит, что я забыл, как работать руками. И это не значит, что я перестал быть твоим сыном."

Он видел, как лицо отца остается непроницаемым, но заметил едва уловимое движение в его глазах. Возможно, удивление. Возможно, что-то еще, что Карим не мог разобрать.

"Я готов молиться," – продолжил он. "Но я буду молиться не только словами, но и делами. Я буду помогать по хозяйству, я буду заботиться о семье. Но я также буду следовать своему пути, пути, который я выбрал сам. И я надеюсь, что ты сможешь это принять."

Вернувшись в реальность от своих размышлений Кариму, казалась оглушительной повисшая сейчас в комнате тишина. Он, глубоко вздохнув повернулся лицом к Мекке и начал читать молитву, слова которой, казалось, обрели новый смысл в этот момент. Он молился не только за себя, но и за отца, за брата, за весь свой род. Он молился за мир в своем сердце и за мудрость, чтобы пройти этот путь до конца. Он был муллой, он был сыном, и он был готов бороться за свое место в этом мире.

Закончив молитву, его внезапно охватило острое желание сбежать. Сбросить с себя тяжелый халат, распахнуть рубашку, вскочить на коня и мчаться прочь, не оглядываясь, отдавшись воле ветра. Скакать так же стремительно, как горный ручей, что петляет у подножия аула, прежде чем исчезнуть под землей у вековых сосен, ведущих к густому, дремучему лесу на скалистой горе. Он мечтал забраться на отвесный утес, как в детстве, когда убегал от обид и бессилия перед отцом, и любоваться закатом, забыв обо всем.

Ему казалось, что этот халат, тяжелый и душный, как и сама атмосфера этого дома, душит его, сковывает движения, не дает дышать полной грудью. Он видел, как брат, с самодовольной улыбкой, обменивается взглядами с отцом, словно празднуя свою победу, свою власть. И эта мысль, что она, эта девушка, чье лицо он видел лишь дважды, чьи глаза, казалось, хранили в себе какую-то печаль, теперь принадлежит ему, брату, вызывала в Кариме не просто досаду, а глухое, нарастающее чувство несправедливости.

Он стремительно выскочил из дома. Почти споткнувшись о порог в сенях, он на мгновение задержался, зацепившись за хомут, висевший на гвозде.

Выйдя во двор, он нашел себе укромное местечко подальше от шумной толпы гостей. Прислонившись к стене дощатого летнего дома, он молча наблюдал за суетой. Его взгляд снова остановился на невесте, стоявшей у крыльца. Она явно чувствовала себя неловко, пока гости во дворе пели, танцевали и с интересом рассматривали подарки, привезенные его братом.

Невеста робко подняла глаза, словно кого-то искала. Когда их взгляды встретились, он невольно улыбнулся. Она зарделась, теребя от волнения свою косу, в которой заиграли огоньками вплетенные украшения. В ответ она одарила его нежной улыбкой.

В этот короткий миг между ними словно проскочила искра, невидимая для остальных, но ощутимая для них обоих. Он почувствовал, как в груди что-то дрогнуло, словно птица, долго томившаяся в клетке, вдруг расправила крылья. Это было странное, незнакомое чувство, смешанное с тревогой и восторгом. Он знал, что не должен, что это неправильно, ведь она – невеста его брата, будущая жена, часть его семьи. Но взгляд ее, полный нежности и какой-то робкой надежды, не отпускал его.

Он отвернулся, стараясь унять волнение. Взгляд упал на брата, который, окруженный гостями, громко смеялся, похлопывая кого-то по плечу. Он был уверен в себе – настоящий хозяин жизни. В голове зароились мысли, сумбурные и противоречивые. Он пытался убедить себя, что это всего лишь мимолетное увлечение, что все пройдет, как только она станет частью их семьи. Но сердце отказывалось верить в это. Оно твердило о чем-то большем, о чем-то, что он не мог, не смел себе позволить Он снова посмотрел на нее. Она все еще стояла у крыльца, но теперь ее взгляд был направлен в землю. Вся ее поза выражала смущение и какую-то тихую грусть. Он почувствовал, как в нем нарастает желание подойти к ней. Вместо этого он оттолкнулся от стены летнего дома и направился в сторону своей лошади. Ему нужно было побыть одному, успокоить свои мысли, найти в себе силы принять неизбежное. Ему нужно было бежать. Не от нее, а от самого себя.

Он провел рукой по теплому боку старого мерина, чувствуя под пальцами упругую мышцу. Лошадь тихо фыркнула, словно понимая его смятение. Да, бежать. Бежать от себя, от того, кто он есть, и от того, кем он, возможно, мог бы стать.

Сбросив халат, он вскочил на коня и, стараясь остаться незамеченным, выехал на дорогу, ведущую от дома. Путь пролегал через небольшую березовую рощу, весеннее пение птиц и шелест молодых листьев успокаивали его. Кроны деревьев, плавно раскачиваясь, словно вторили этой умиротворяющей мелодии.

Вырвавшись на пеструю цветочную поляну, он пришпорил коня, и тот, как дикий вихрь, понесся по полю, словно за ним гналась сама судьба

Достигнув горного ручья, что клокотал от весенней талой воды, он спешился. Скинув сапоги, босыми ногами ступил в ледяную воду. Но даже этот пронизывающий холод не смог остудить его внутренний жар. Ручей, словно живое серебро, искрился на солнце и, играя, убегал за поворот. Ноги уже немели, но он, зачерпнув ледяную воду пригоршнями, жадно пил, омывал ею лицо и руки, словно пытаясь смыть с себя всю сумятицу мыслей.