Зарево. Фатум. Том 2

– Мойше, – окликаю Конради через плечо и, когда он подходит, отдаю ему термос. – Отнеси, пожалуйста, Штефани.

Непогода не унимается.

Сажусь в скрипучее кресло, закидывая ногу на ногу. Делаю глоток обжигающего бодяжного кофе. Сейчас хочется кипятка. Прикрываю глаза, прислушиваясь к бушующему ветру.

Переждать. Просто переждать. А вот что конкретно – давно уже не шибко понятно.

Звуки шагов привлекают внимание, и я приоткрываю глаза.

Харрисон.

Он не смотрит в мою сторону. Целенаправленно идет к грелке, принимается наводить себе чай. Но напряжен. Взвинчен. Дышит глубоко и часто. Что он пришел закуситься со мной, понимаю еще до того, как анцербовец открывает рот. И без того всякое наше общение – вынужденное и натянутое. Мы оба знаем, что говорим сквозь стиснутые зубы. Причин этому больше, чем предостаточно.

– Долго еще будешь прожигать мне спину взглядом? – спрашивает Хафнер через плечо. – Или настолько не доверяешь? – в ответ лишь хмыкаю, отпивая кофе, и Харрисон оборачивается. – Как Штефани? Она после столкновений с адептами сама не своя.

Напоминает удар под дых.

Стискиваю зубы. Чувствую, как перекатываются желваки на щеках. Смотрю на Хафнера, практически не моргая:

– Нужно время. – Отвечаю коротко и туманно.

Потому что сам беспокоюсь. Потому что сам не могу найти вариант, как помочь. Потому что слов слишком много, чтобы их высказать, да и не Харрисону я бы предпочел это делать.

Потому что я вообще не хочу, чтобы он ее упоминал.

– Или расстояние, – отзывается он, отворачиваясь. Делает шаг в сторону, достает чашку. – Роберт как-то обмолвился, что предлагал ей дистанцироваться. Может, так действительно было бы лучше. – Молчу, и Хафнер продолжает. Голос его ровный, но в тоне чувствуется нажим. – Знаешь, я с ужасом вспоминаю скорее не тот период, когда мы были в плену Арчибальда, а когда вырвались. Допросы и боль, страх и неизвестность… Они не остались позади. Они преследовали воспоминаниями. И подстегивали её. – Я отставляю кружку с кофе на столик, покусывая внутреннюю сторону щеки. Понимаю, что Хафнер намеренно выводит из себя, но всё равно закипаю. А он дальше говорит, словно вслух рассуждает, а не намеренно выбивает землю из-под ног. – Тебе, пожалуй, повезло, что вы нашлись спустя какое-то время. Я помню её глаза в первые дни после того, как мы вырвались… Знаешь, Штефани ведь не хотела возвращаться в резиденцию. Не могу не вспоминать тот разговор, когда она предложила тебе свою машину и сказала, что с тобой могут отправиться желающие. И уж не знаю, как и зачем ты вынудил её вернуться сюда…

– Хули ты доебываешь, Харрисон?

Не скрывая неприязни. Низко, хрипло, практически утробно.

Ведь я не вынуждал её. И Хафнер прекрасно об этом знает. Нарочно поддевает. Нарочно, умный сучара, по больному режет.

Он оборачивается ко мне:

– Ей будет лучше вдали от Сообщества. Ей будет лучше, если она прекратит искать Говарда.

– Она не уедет, – перебиваю. – Сколько ты там её знаешь? Можно было и за время вашего нахождения в жандармерии понять, что Шайер не из тех, кто струсит…

– Сколько вас осталось? Горгоновцев? – теперь обрывает Харрисон. – Вы многих похоронили. Вы и в лучшие времена не отходили от могил, – сглатываю, вынуждая себе промолчать. Лишь выдыхаю через нос шумно, склоняя к плечу голову и щурясь. В висках стучит. – По Сборту видно, что он устал от похоронок. А ты? Не устал прощаться с товарищами? Не устал делать вид, что вы не боитесь смерти и готовы к ней? – анцербовец хмыкает. – Вы не можете защитить своих же сослуживцев. Хоть кого-то бы сберегли.

– Небеса, вы посмотрите, проповеди о спасении близких мне читает человек, который не смог никого спасти! Ладно мальчиком, Харри, но что насчет того, когда стал постарше? – мой черед ядовито усмехаться. – Знаешь, в пекло тех, кого ты бросил жнецам на расправу. В пекло "Анцерб". Где твоя сестренка, Харрисон? Где сейчас Ариса? – его лицо перекашивает, а я наклоняю голову ко второму плечу. – Именно. Ты не знаешь.

– Будем обмениваться остротами?

– Пока, судя по всему, они наконец не станут ножом под ребрами.

– А ты всё так же много говоришь.

– А ты всё так же строишь из себя спасателя.

– С тобой невыносимо вести диалог, – фыркает Хафнер.

– Оставь "красивые формулировки" для следующего раза, когда опять попробуешь играть в поборника справедливости. Мне хватает смелости тебе в лицо сказать, что я бы с удовольствием его разбил. Ты бы тоже не отказался сломать шею мне. Давай хотя бы в этом будем искренними: тебе не нужны со мной диалоги.

– Не нужны, – признается он сипло.

– Свидетелей вокруг нас нет.

– Нет. Но сложностей это не умаляет.

Пауза. Смотрим друг на друга.

– Боишься? – спрашиваю без задней мысли. Спрашиваю двусмысленно.

Чего ты боишься, Харрисон? Меня? Последствий? Своего гнева? Бессилия? Очередного проигрыша? Очередных мертвецов на руках?

Или это я боюсь? Последствий? Своих чувств? Слабости?..

Нужен лишь толчок. Маленькая искра, которая бросит вперед. И мы оба ждем.

– Скажи, Кристофер, – цедит Хафнер, – как дорого стоит горгоновская совесть? Сколько Главнокомандующий за нее платил?

– Моя совесть не бежала на Север и за женскими юбками не пряталась.

И это лучшая пощечина Харрисону. Я и в полутьме вижу, как он багровеет, выхватывая боевой нож. Вскидываю брови, не сдерживая душащего смеха:

– Ты настолько самонадеян? – подскакиваю на ноги, показательно отстегивая ножны и бросая их на кресло. – Это будет забавно.

Принимаю стойку, когда Харрисон бросается вперед. Отбиваю голыми руками его попытки меня пырнуть. Да, он стал ощутимо техничнее и сильнее с нашей встречи на Теневых берегах. Но недостаточно. Не в рукопашке уж точно со мной тягаться.

Уклоняюсь. Уворачиваюсь. Отражаю. По ощущениям – играю, как хищник с добычей. Перехватываю над собой его руку с ножом, бью пару раз в бочину и отскакиваю назад. Ведь мог выбить нож сразу. Ведь мог сразу уложить Харрисона на лопатки. Зачем оттягиваю? Хафнер двигается быстро. Приемы выполняет отточено. А я не могу перестать усмехаться. И когда первый раз получаю локтем в челюсть, только посмеиваюсь, утирая проступившую на губе кровь. Чувствую, что рассек и щеку внутри. Сплевываю. Маню анцербовца пальцами. Харрисон шумно делает вдох-выдох, мы принимаем стойку почти синхронно. Он ожидаемо делает движение первым. Рассекает воздух ножом практически у моей груди – успеваю отстраниться, – наступает.

Резким движением перескакиваю через стол, оказываясь со спины Харрисона, и выбиваю нож из его руки. Клинок отлетает в сторону. Я бью Хафнера по подколенной и следом со всей силы прикладываю его лицом о столешницу. Он падает, успевая выставить руки. Подхватываю стоящую на столе бутылку, одним движением разбивая ее и присаживаясь рядом с Харрисоном. Сжимаю волосы анцербовца, оттягивая его голову выше и приставляя заостренное горлышко к горлу.

И в этот же момент слышу отчаянное "Остановитесь!".

Поднимаю взгляд. Замершая в дверях леди Авдий.

– Кристофер! – вырывается у нее из груди, и она делает шаг навстречу.

– Стоять! – рявкаю, давя стеклом сильнее. – Иначе, клянусь, я вскрою его глотку прямо на ваши ноги!

– Кристофер!… – паника в ее глазах. Страх и мольба в тоне.

– Ни слова, леди Авдий!

Хафнер сипит, но вырваться не пытается. Я встряхиваю его, шипя у самого уха:

– Ну же, Харрисон, самое время что-нибудь сказать.

– Режь, – цедит он. – Я успел помолиться Матери напоследок.

Упертая скотина.

Но надеяться на то, что наша стычка оказалась тихой – бессмысленно. Потому что не успевают слова Харрисона затихнуть, как на пороге появляются еще двое. И мне лишь остается сцепить зубы, почти насильно заставляя себя оставаться на месте.

– Вы совсем сдурели?!… – Роберт не договаривает. Хмурится, дергает головой, а я невольно отвожу глаза от командира.

Потому что замершая рядом с ним Штеф бесстрастно смотрит на Харрисона. А затем поднимает такой же непроницаемый взгляд на мое лицо.

Глаза в глаза.

И без того тяжелое дыхание сбивается к хренам.

– Роберт! Штефани! – Харитина мечется, а Сборт словно заинтересованно ждет.

– Я вашего внука предупреждала. – Вдруг тихо произносит Шайер, и, коснувшись плеча командира, молча разворачивается и выходит из кабинета.

Роберт провожает ее взглядом. Выдыхает. Вновь смотрит на меня и Хафнера.

– Прекратить эти детские выходки, – говорит он одновременно с тем, как я отталкиваю Харрисона в сторону и рывком поднимаюсь.

Но Сборт ловит ту долю секунды между моим движением и его словами.

Я был раньше на эту гребанную долю секунды.

Роберт чуть щурится, и на его губах проскальзывает усмешка.

***

Хмарило. Первый весенний ливень начался к вечеру следующего дня. Он застал нас с Ансельмом во время возвращения с охоты, и мы вымокли, как собаки, и измазались, как свиньи. Небу точно брюхо вспороли: дождь шел плотной стеной, быстро превращая землю в непроходимую грязь. Не самая приятная прогулочка. Да и не самая удобная, чего уж. Вернулись, когда совсем стемнело. Нас самих – хоть выжимай, но семь подбитых пташек улучшали настроение.

Барабанило по окнам, шуршало по крыше. Мерный шум дождя убаюкивал. Погода в ночь перед отправлением располагала к полноценному отдыху. Практически все разбрелись по комнатам.

Пока мы с Блэком набивали вымокшие берцы бумагой и пытались пристроить их ближе к разведенному очагу, Сара, сидевшая за грубым деревянным столом, чертила схемы-напоминалки подъезда к Мукро – занимала свободное время полезной задачей. Харлан примостился невдалеке от нее и, по моей просьбе, нарезал бумагу для самокруток.

Норман развалился в кресле в другом конце комнаты, попивая травяной чай с самым пренебрежительным выражением лица. После смерти Роберта Роудез еще ни разу не притрагивался к алкоголю. Никто из горгоновцев внимания на том не акцентировал, пока сам Норман не отшутился, мол, возьмет в следующий раз фляжку, когда обострится аллергия на пыльцу. Отшутился вымученно. Но даже в таком формате это был добрый знак.

Потрескивал огонь. Со второго этажа доносились приглушенные голоса. Ансельм стянул с себя свитер и, выжав с него воду в ведро, пытался развесить на импровизированной сушилке. Я, наплевав на липнущую к телу мокрую одежду, первым делом раскладывал сушиться табак. Приоритеты должны быть расставлены правильно, и помня, как часто судьба подсовывала хер вместо сигарет на полках, я просто не мог рисковать.

Я услышал дрогнувшее "ой!" Сары и резко обернулся. Саймон вынырнул из-за её спины и, практически ластясь, присел на корточки рядом с ней, кладя подбородок на стол и протягивая Карани букетик мелких желтеньких цветочков. Мы с Норманом, опешившие и напрягшиеся, переглянулись. Сара невольно отстранилась от Аролы, когда тот улыбнулся:

– Тебе нравятся стихи, которые нашептывает дождь? Кап-кап-кап. Небо не плачет, оно поет…

И прежде, чем успела ответить побледневшая Сара, прежде чем подорвавшиеся мы с Норманом успели сделать шаг, перед Карани выступил Харлан, закрывая горгоновца собой от Саймона.

Тринадцатилетний Харлан, боявшийся Аролу и избегающий всякого с ним взаимодействия.

– Отойди, – выговорил мальчик. – Ты напугал её. Зачем так внезапно подкрадываешься?

– Бесстрашный птенец среди скал, – адепт склонил голову набок. – В твоих глазах храбрость, Хар-р-рлан…

– Саймон, – Норман оказался быстрее меня, подскочил первым и перехватил Аролу за плечо, оттягивая назад, – осторожнее со словами.

Сара глянула на меня. Качнула головой, и я убрал заведенную к ножу руку. Карани коснулась ладони Харлана, сказала мальчишке что-то шепотом, и тот отошел к наблюдающему за нами Ансельму.

– Я лишь стараюсь стать вам другом, – произнес Саймон, и голосе его была такая тоска, что я невольно нахмурился. – Мои слова подводят. Простите. Я не хотел нести тревогу. Я просто хотел… Просто хотел и-с-с-скренности. Я не враг. Не считайте меня врагом, – и он, тушуясь и уводя взгляд, положил букетик, который продолжал до той секунду сжимать в руке, на стол перед Сарой. Глаз на нее не поднял. – От тебя исходит свет. Ты – солнце в темный час. Они напомнили твое лицо.

– Красивые, – проговорила негромко Карани, забирая букетик. – Похожи на маленькие тюльпаны… – она недолго помолчала, собираясь с мыслями, и мягким, располагающим голосом добавила, – спасибо, Саймон.

Его лицо посветлело. Адепт вновь растянул губы в улыбке, но уже осторожной, почти приятной, неожиданно-доброй.

– Они росли на берегу у воды. Такие маленькие. Такие с-с-стойкие. Сила кроется в незначительном. Они словно учат… – Арола хотел сесть, но боязливо покосился на меня.

– Саймон, если ты считаешь нас друзьями, – Сара качнула головой, – чего тогда пугаешься?

– Когда палач заносит меч – молиться поздно, – ответил тот едва слышно и неопределенно.

– Я тебе не враг, Саймон. Просто подходи менее… Внезапно, – я постарался выглядеть дружелюбно, но, судя по лицу Сары, получилось не так хорошо, как планировалось. – Не обессудь, Арола, реакция сработала. Сам знаешь: всегда нужно быть начеку.

– Государство учило быть осторожным, да-а, – он задумчиво причмокнул. – Всюду тени, а у теней зубы и когти. Они подглядывали из окон, подслушивали из стен, смотрели из чужих глаз. Я не помню их лиц. Ни одного лица. Все смазанные, словно одинаковые – покрытые серой дымкой и влажным холодом. Клац-клац! – Из Саймона вырвался смешок. – Так много правды, что истина теряется. Так много правды, что путаешься в ней. А путаться нельзя – задушишь себя сам. Задушишь и закопаешь. Поможешь тварям с серпами закинуть себя землей. Леди Авдий спрашивала про воспоминания, ха-ха, тоскую ли я о том, чего не было. Не все воспоминания стоят того, чтобы за них бороться. Многие стоят того, чтобы молить богов их забрать. Я часто молил их о том. Боялся задушить себя лабиринтами лжи для жизни. Боги забрали. То не для слез, а для избавления… – юноша вздрогнул, испуганно озираясь на нас. – Прос-с-стите. Вновь слова…

Молчание. Секунда. Две. Три. Шум дождя с улицы. Барабанящие по стеклам капли.

– Чай будешь? – внезапно то ли спросил, то ли подытожил Норман. Арола вздрогнул. Кивнул следом. – Сара, Харлан? Там душица и еще какая-то херь типа чабреца. Да? Ну, хорошо, сейчас вам тоже налью. Блэк? Ансельм! – рявкнул Норман.

– Буду, не шуми, буду. Наливай мне тоже.

– Крис?

– Норман, золотко, отпусти его переодеться, – раздалось позади нас, не успел я и рта открыть. Мы обернулись к спускающейся со ступеней Харитине, придерживающей на плечах подаренную мной шаль. – Или, Кристофер, вы нарочно предпочитаете разгуливать в мокрой одежде?

– Да, намеренно. Знаете ли, люблю чувствовать себя мокрой псиной, когда вода в носки стекает.

– Что ж, у всех своих предпочтения и фетиши, не могу вас осуждать, – лучезарно улыбнулась Харитина. – Но на вашем месте я бы всё же переоделась, в доме холодно. Не приведи Матерь еще схватите пневмонию. Или что-нибудь себе застудите, – она многозначительно дернула бровями.

– Не дождетесь.

– Леди Авдий, чай будете? – Норман переключил её внимание на себя.

Я благодарно кивнул ему, спешно ретируясь на второй этаж. Переодеться действительно пора бы уже, продрог из-за сквозняка.