Лисья вишня

– И ещё, – сказал он, не оборачиваясь. – Почему ты такая умная?

Тишина.

Он обернулся.

Томоэ сидела, сложив лапы. Смотрела куда-то в сторону. Очень внимательно. Очень сосредоточенно.

– Обычно дикие животные не такие, – сказал Александр. – Обычно они…

Он запнулся.

Томоэ смотрела на тропинку.

Слишком пристально.

– Ты куда взгляд отводишь?

Она моргнула. Посмотрела на него. Честно-честно.

Александр прищурился.

– Ты что-то знаешь.

Томоэ наклонила голову.

– Ты вообще кто?

Левое ухо дёрнулось.

– Ладно, – сказал он. – Не хочешь – не говори. Но вечером у нас серьёзный разговор.

Томоэ зевнула.

– И не зевай мне тут. Готовься к бою.

Она встала. Отряхнулась. Посмотрела на лес так, будто это её личный обеденный зал, а гоблины – всего лишь меню.

Александр отвернулся. Слишком жутко.

Тропа петляла между корней, уводила в тень, путалась в собственных поворотах. Александр шёл медленно, запоминал каждый камень, каждую примету.

Вот здесь мох. Значит, север. Вот здесь поганки – плохая земля. Вот здесь след.

Он присел.

След был маленький. Кривой. Пять пальцев, но какие-то нечеловеческие.

– Гоблин, – сказал он шёпотом.

Томоэ принюхалась. Уши встали торчком.

– Свежий, – добавил Александр. – Час, не больше.

Он выпрямился. Кинжал на поясе вдруг стал ощутимее.

– Значит, близко.

Лес изменился. Дышать стало плотнее. Даже птицы смолкли, будто предупреждали.

Александр сделал шаг.

Второй.

Где-то слева хрустнула ветка.

Он замер. Томоэ замерла рядом. Даже хвост перестал двигаться.

Тишина. Только собственное сердце – слишком громкое, слишком частое.

– Я не герой, – прошептал Александр. – Я просто травник. Мне нужны деньги на проживание.

Томоэ посмотрела на него.

В её взгляде не было страха.

Тогда докажи, что ты не просто травник.

Он сглотнул.

– Легко тебе говорить. У тебя зубы.

Она показала зубы.

– Ладно, – выдохнул он. – Пошли.

И шагнул в темноту.

***

Бой не успел начаться.

Потому что лиса уже была в бою.

Александр только выдохнул, только положил ладонь на рукоять кинжала – а рыжая молния уже метнулась в кусты.

– Ты куда?!

Визг. Возня. Чьи-то зелёные пальцы царапают землю.

– Мы вообще-то команда?!

Хруст. Короткий вскрик. Тишина.

– Или я тут поддержка и помощник, а ты главная?!

Томоэ вышла из кустов. Села. Посмотрела на него.

Из пасти торчало гоблинское ухо. Правое. Целое. Аккуратно откушенное.

– …Спасибо, – сказал Александр. – Но могла бы и подождать.

Томоэ моргнула. Положила ухо к его ногам. Вернулась в кусты.

Визг повторился.

– Ладно! – Александр вытащил кинжал. – Ладно, чёрт с тобой. Я тоже вхожу в бой.

Он ворвался в заросли и сразу понял, что ошибся.

Гоблинов было не двое. Не трое. Он насчитал пять зелёных спин, мелькающих между стволами, потом сбился со счёта, потому что одна из спин вдруг оказалась на земле, а сверху на ней сидела рыжая.

– Томоэ, не все сразу! Я не успеваю!

Она не слушала.

Она была везде. Хвост мелькал огненной вспышкой, зубы щёлкали, лапы отбрасывали тени, которые жили своей жизнью. Гоблины разбегались, но Томоэ была быстрее.

Александр взмахнул кинжалом. Промахнулся. Едва не воткнул в берёзу.

– Я мешаюсь? Я тебе мешаюсь? Только честно!

Томоэ, занятая вторым гоблином, не ответила.

– Я так и знал.

Он собрался. Выдохнул. Дождался, пока мимо пробежит зелёная тень, и шагнул вперёд. Кинжал вошёл куда-то между лопаток. Гоблин взвизгнул, дёрнулся и затих.

Александр смотрел на свои руки.

– Я сделал это, – сказал он. – Я…

Томоэ положила к его ногам ещё одно ухо.

– Да, спасибо. Я тут, знаешь, тоже воюю.

Ещё ухо.

– Я понимаю, что ты быстрее. Но это не значит, что я бесполезен.

Ещё.

– …Сколько их там?

Через сорок две минуты Александр сидел на поваленном стволе и пересчитывал трофеи.

– Десять, – сказал он. – Нет, одиннадцать? Подожди, я сбился.

Томоэ сидела рядом и вылизывала лапу. Деловито. С чувством выполненного долга.

– Одиннадцать, – повторил Александр. – Это одна серебряная и шестьдесят пять медяков. Перевыполнили план.

Он поднял голову. Улыбнулся. Впервые за последний час.

– Слушай, а мы…

Томоэ смотрела на дерево.

Александр замолчал.

Вишня стояла на краю поляны. Старая, корявая, с чёрной корой и редкими ветками. На самой верхушке – горсть мелких тёмных ягод.

– Чего тебе? – спросил Александр. – Что там?

Томоэ перевела взгляд с вишни на него. С него на вишню. С вишни снова на него.

– Вишня, – сказал Александр. – Хочешь, что ли?

Тявк.

– А лисам это можно?

Тявк. Уверенный. Настойчивый.

– Ну, раз ешь – значит, можно.

Он поднялся, подошёл к дереву. Потянулся. Ветка качнулась, но не поддалась.

– Высоко, – сказал он. – Погоди.

Он подпрыгнул. Сорвал горсть. Протянул на ладони.

Томоэ взяла ягоду. Аккуратно, зубами, почти не касаясь кожи. Прожевала.

Посмотрела на Александра.

И вдруг – ткнулась носом в его ладонь.

Мокрый нос. Тёплый.

Александр замер.

– Ты чего, – сказал он тихо. – Я просто вишню сорвал.

Она не отодвинулась.

– Ладно, – сказал он. – На, ещё есть.

Она ела с руки. Ягода за ягодой. А он смотрел, как розовеет небо за вишнёвыми ветками, и думал:

Я не один.

Она правда меня выбрала.

– Вставай давай, – сказал он хрипло. – Идти обратно надо. Лина ждёт уши, наверное. Переживает.

Он соврал.

Лина не переживала. Лина никогда не переживала.

Но сказать другое было слишком страшно.

Томоэ встала. Отряхнулась. Подняла хвост.

– Хорошая, – сказал Александр. – Пойдём.

И они пошли.

За спиной осталась поляна, вишня, одиннадцать гоблинов и сорок две минуты, в которые он перестал быть просто травником.

Впереди была гильдия, Лина с её вечными подколами и восемьдесят медяков.

Но на поясе теперь висел кинжал. Рядом шла лиса.

И на ладони ещё пахло вишней.

***

Тропа домой пахла мятой и чабрецом.

Александр шёл медленно – не потому, что устал. Просто трава у края дороги стояла сочная, не мятая, ещё не тронутая утренними сборщиками. Он приседал через каждые десять шагов, срезал стебли, укладывал в холщовый мешок.

Полынь. Тысячелистник. Несколько листьев мать-и-мачехи.

– Хороший сбор, – сказал он сам себе. – Аптекари любят свежее.

Томоэ не слушала.

Она носилась по полю, как угорелая. Бабочки взлетали белыми вспышками, лиса подпрыгивала, щёлкала зубами, промахивалась, злилась, снова прыгала.

– Ты не кошка, – напомнил Александр. – Ты лиса. Лисы так не делают.

Томоэ сделала вид, что не слышит. Поймала кузнечика. Съела. Поморщилась.

– Сам виноват. Вишню дал, теперь она обнаглела.

Он улыбнулся. Быстро, чтобы никто не увидел. Даже лиса.

Через час показались ворота.

Гильдия встречала тишиной.

Не обычной вечерней, когда наёмники разбегаются по тавернам, а споры стихают до утра. Другой тишиной. Плотной. Тяжёлой.

Александр замедлил шаг. Томоэ перестала вертеть головой, прижала уши.

– Странно, – шепнул он.

Внутри горел только один светильник – над стойкой регистрации. Жёлтое пятно выхватывало из темноты край стола, чернильницу, стопку учётных книг.

И Лину.

Она сидела одна. Перо застыло в пальцах, взгляд ушёл куда-то сквозь страницу.

Свеча догорала. Воск стёк на подсвечник, застыл белым наплывом.

Александр кашлянул.

Лина вздрогнула. Моргнула. Посмотрела на него так, будто возвращалась откуда-то очень далеко.

– А, – сказала она. – Это ты.

– А вот и я, – сказал Александр.

Он положил на стойку холщовый мешок. Звякнул одиннадцатью ушами, перевязанными бечёвкой. Улыбнулся – шире, чем планировал.

– Я выполнил задание.

Лина посмотрела на уши. Потом на него.

– Гоблины?

– Они.

– Одиннадцать?

– Перевыполнил.

Она хмыкнула. Взяла бечёвку, покрутила в пальцах.

– И крысы, и гоблины. Ты растёшь, Одуванчик.

– И ещё, – Александр вытащил травы. – Хочу продать гильдии. Свежие. Сегодня собрал.

Она перевела взгляд на мешок. Развязала. Понюхала.

– Полынь горькая, – сказала она. – Но чистая.

– Я старался.

– Знаю.

Лина отложила травы. Посмотрела на него. Долго. Слишком долго.

– Ты чего так поздно? – спросил Александр. – Рабочий день давно кончился.

Она пожала плечом.

– Бумаги разбирала.

– В темноте?

– Свеча есть.

– Она догорает.

Лина промолчала.

Александр снял с пояса кинжал, положил на стойку. Потом жетон Томоэ. Потом медяки – восемьдесят штук, стопкой.

– За проживание, – сказал он. – На неделю.

Лина взяла монеты. Не пересчитала. Просто ссыпала в ящик.

– Ты бы домой шла, – сказал Александр. – Поздно уже.

– Домой, – повторила она.

И вдруг улыбнулась. Криво. Неживо.

– Нет у меня дома, Александр.

Он замер.

– Только здесь, – сказала она. – И здесь темно.

Томоэ шагнула вперёд. Села у ног Лины, положила морду на её сапог.

Лина опустила руку. Коснулась рыжей макушки.

– Красивая у тебя лиса, – сказала она тихо.

– У тебя тоже, – ответил Александр.

Лина подняла глаза.

– Что?

– Ничего.

Он отвернулся. Начал собирать травы обратно в мешок. Медленно. Очень медленно.

– Аптекари любят свежее, – сказал он в пол. – Но утром тоже возьмут. Я завтра занесу.

Она молчала.

– И за уши получу расчёт. Серебро есть, проживание оплачено. Я теперь богатый.

Молчание.

– Лина.

– М?

– Ты как?

Она смотрела на свечу. Огонь дёргался, тени плясали по стенам.

– Устала, – сказала она. – Просто устала.

Александр кивнул.

Он не знал, что говорить в такие моменты. Никогда не знал. Раньше он просто уходил – потому что уйти проще, чем остаться и не найти нужных слов.

Но сейчас у его ног сидела лиса.

И она не уходила.

– Я принесу тебе завтра яблоко, – сказал Александр. – С южной стороны. Там сладкие.

Лина не ответила.

Но рука её всё ещё лежала на рыжей макушке.

***

– Ладно, – сказал Александр. – Пожалуй, пойду я.

Он поднялся со стула. Ножки скрипнули по половицам.

– Сегодня смог заработать на корм лисе. А то думаю, она одними кузнечиками сыта не будет.

Томоэ, услышав слово «корм», подняла уши. Услышав слово «кузнечики» – опустила.

– Знаешь, – сказал Александр, глядя куда-то в сторону погасшей свечи. – Я бы хотел купить себе небольшой домик.

Лина молчала. Смотрела на него.

– С вишнёвым садом, – добавил он. Быстро. Смущённо. Будто признавался в чём-то постыдном.

– Представляешь? Просыпаешься утром – а за окном вишни. Ветки в комнату лезут, если окно не закрыть. И запах… я не знаю, как объяснить. Приятный. Тягучий.

Он почесал затылок.

– И вишни много. Компоты там, варенье. Можно продавать. Я же травник, я разберусь.

Лина моргнула.

– А ещё можно сушить на зиму, – сказал Александр. – И пироги печь. Я не умею, но научусь. Невелика наука.

Томоэ слушала. Хвост перестал двигаться.

– Но с такой работой, – он усмехнулся, коротко и без веселья, – я накоплю лишь к следующей жизни.

Помолчал.

– Так что мне нужно найти то, где платят достаточно.

Он посмотрел на Лину.

Она смотрела в стол.

– Ну ладно, – сказал Александр. – Я пойду. Пока.

– Пока, – ответила Лина.

Он шагнул к лестнице.

Томоэ не сразу пошла за ним. Она стояла у ног Лины, смотрела на неё снизу вверх, будто ждала чего-то.

– Иди, – тихо сказала Лина. – Он без тебя потеряется.

Лиса моргнула. И побежала следом.

Ступеньки скрипели привычно. Второй этаж встретил темнотой, запахом старого дерева и чужого сна.

Александр толкнул дверь. Вошёл.

Комната была такой же, как утром. Узкая кровать. Стул у окна. Стол, на котором ничего нет.

Он сел на кровать. Сапоги снимать не стал.

Томоэ запрыгнула на стул. Свернулась клубком. Посмотрела на него.

– Что? – спросил Александр.

Она молчала.

– Домик с вишнями, – сказал он. – Смешно да?

Томоэ наклонила голову.

– Я знаю, – сказал он. – Не смешно. Грустно.

Он лёг. Уставился в потолок.

– У меня никогда не было своего дома. Даже в детстве. Мы снимали угол у мельника. Там тоже вишня росла. У соседей. Я лазил через забор.

Тишина.

– Мама ругалась. Говорила, что воруют только бездари. А я не воровал. Я просто хотел попробовать.

Он замолчал.

Томоэ спрыгнула со стула. Подошла к кровати. Запрыгнула.

Александр замер.

– Эй, – сказал он. – Я же говорил. Ты спишь на стуле.

Она легла ему в ноги. Свернулась. Прикрыла глаза.

– Ну ладно, – сказал Александр. – Только сегодня. Потому что холодно.

В комнате не было холодно. Но он всё равно натянул одеяло до подбородка.

– Томоэ.

Ухо дёрнулось.

– Как думаешь, я когда-нибудь накоплю?

Она не ответила.

Но через минуту он почувствовал, как рыжий хвост накрыл его ноги.

Тяжёлый. Пушистый. Тёплый.

Как одеяло.

Как обещание, которое никто не давал.

Александр закрыл глаза.

За окном качались ветки. Не вишнёвые. Просто клён.

Но пахло почему-то сладко.

***

– Знаешь, Томоэ, – голос Александра уже плыл, слова цеплялись друг за друга, как сонные мухи. – Ты хоть и лиса… но очень умная.

Хвост дрогнул.

– Думаю, с тобой я точно накоплю на тот дом.

Он говорил и сам себе не верил. Но это было неважно. Важно – сказать.

– И смогу жить… спокойно. Без всяких проблем.

Тишина.

– Может, и огород будет свой.

Он зевнул. Глаза слипались.

– Морковь посажу. И вишню. Ты будешь есть вишню, а я буду говорить, что нельзя, потому что косточки, но ты всё равно будешь есть…

Слова кончились.

Дыхание стало ровным.

Томоэ лежала у него в ногах, свернувшись рыжим клубком, и смотрела в темноту.

Она не спала.

Она смотрела на стену. На тени. На блики от уличного фонаря, которые ложились на пол тонкими полосками.

Потом перевела взгляд на Александра.

Он спал, как спят люди, которые привыкли просыпаться одними. Сжавшись. Подтянув колени к груди. Одна рука под подушкой – будто прячет что-то важное.

Томоэ моргнула.

Очень медленно, очень осторожно она поднялась. Переступила лапами по одеялу. Подошла ближе.