Призрак по контракту

Она упала на стул рядом с кроватью и разрыдалась, уткнувшись лицом в мою руку, и её горячие слёзы закапали на кожу. Я лежал, не зная, что мне делать. Воспоминания Андрея кричали: «Обними её! Успокой! Скажи, что всё хорошо! Скажи ей, что любишь» – требовали привычных для него действий. Но я, Элиас, чувствовал себя самозванцем, вором, который украл не только чужую жизнь, но и чужую любовь, обманывая эту чистую невинную душу.

– Катя, – сказал я чужим голосом, стараясь, чтобы он звучал как можно мягче. – Всё нормально. Жить буду, не волнуйся.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. Взгляд у неё был такой пронзительный, такой глубокий, что на миг мне стало страшно: вдруг видит, что я не он? Вдруг её любящее сердце способно распознать подмену?

– Ты… ты какой-то другой, что с тобой? – прошептала она; голос дрожал от неуверенности. – Твой голос… изменился. И взгляд. Ты смотришь иначе, словно… словно видишь меня в первый раз. Что там произошло?

Сердце в груди ёкнуло, кажется, она почувствовала. Любящее сердце, обладающее удивительной интуицией, уловило этот тонкий сдвиг.

– Я просто устал, – сказал я, отводя глаза. – И голова гудит. Врачи сказали – сотрясение. Так что могу говорить глупости, не обращай внимания.

Она всхлипнула и вдруг улыбнулась сквозь слёзы, и лицо её озарилось нежной улыбкой:

– Ты всегда говоришь глупости. Это на тебя похоже.

Она взяла меня за руку, и я почувствовал тепло её пальцев – странное, необычное ощущение: чужое тепло, чужая любовь, пропущенные через мою собственную природу. Я вдруг остро осознал, что́ украл. Я украл не просто тело. Не просто жизнь. Я украл у неё любовь, её надежды и чаяния, её будущее. Заставил разговаривать с чужим стариком, который притворяется её женихом.

– Катя, – сказал я, глядя в потолок. – Пообещай мне кое-что.

– Что? – она внимательно посмотрела на меня.

– Если я… если со мной что-то случится. Если я вдруг стану вести себя странно, не так, как обычно. Ты скажешь мне, ладно? Сразу скажешь.

Она нахмурилась:

– Что за глупости? Что еще с тобой может случиться? Ты уже в больнице, доигрался. Хватит с тебя приключений. Лучше скажи – ты матери звонил? Она же волнуется.

Я замер. Мать Андрея. Совершенно о ней забыл, и это упущение показало, насколько я ещё далёк от полноценной роли.

– Нет ещё, не звонил, я забыл. – признался я, чувствуя лёгкое смущение. – Да и телефон почти сел. Зарядить не подумал, да и нечем.

– Так заряди, на! – Катя всплеснула руками, и в голосе её прозвучали негодование и беспокойство. В руках у неё каким-то обратом материализовался небольшой провод.– Она же с ума сходит! Я ей вчера звонила, сказала, что ты в больнице, но живой. Она хотела приехать, я отговорила – у неё давление, куда ей через полгорода трястись. Позвони ей. Сейчас. При мне.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Мама» и нажал вызов. Гудки тянулись бесконечно, потом щёлкнуло, и я услышал голос.

– Андрюша, сыночек? – голос в трубке дрожал, женский, усталый, с хрипотцой, полный переживаний. – Андрюша, это ты?

– Я, мам, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более похоже на голос Андрея. – Живой. Всё нормально. Ребро сломано, сотрясение, но жить буду, не волнуйся.

– Господи, – выдохнула она, и в голосе послышалось огромное облегчение. – Я уж думала… Катя звонила, сказала – сбила машина. Я всю ночь не спала, сердце болело. Ты почему сам не позвонил, сынок?

– Телефон сел, мам. Прости. Я как выпишусь – сразу к тебе приеду. Обещаю, хорошо?

– Приезжай, конечно, сынок. Обязательно приезжай. Я пирогов напеку. С капустой, как ты любишь. Хочешь я сама к тебе приеду, можно?

– Нет, мам, не нужно, только время потратишь и перенерничаешь, ни к чему это. Договорились, приеду, как выпишут. – сказал я и отключился, чувствуя странное тепло в груди от этой искренней заботы.

Катя смотрела на меня пристально, будто сканируя, пытаясь проникнуть в душу.

– Вот так-то лучше, – сказала она, слегка улыбнувшись. – А то пропал, не звонишь, не пишешь… Я уж думала, ты меня бросил.

– Не дождешься, тебе еще придется меня потерпеть – усмехнулся я и сам удивился, как легко это вышло – будто фраза всегда была моей.

Она просидела со мной до вечера, рассказывала какие-то новости, держала за руку, целовала. Я слушал вполуха, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую интонацию, каждое движение. Если я собираюсь играть роль Андрея, мне нужно знать о нём всё, до мельчайших подробностей. Даже то, чего он сам о себе не знает.

Когда она ушла, в палате стало тихо, лишь сосед похрапывал да за окном шумел осенний дождь. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как ноет сломанное ребро, напоминая о новой, хрупкой реальности.

«Ничего, – подумал я. – Пара недель отдыха, и займёмся делом. А пока надо восстановиться».

Я закрыл глаза и провалился в сон – на этот раз без сновидений, без чужих воспоминаний, в глубокий, восстанавливающий покой.

Глава 2. След в зеркале

Первые дни в больнице тянулись, как кисель. Я лежал, смотрел в потолок и пытался привыкнуть к новому телу. Сломанное ребро ныло постоянно, напоминая о себе при каждом глубоком вдохе, кашле или неосторожном движении. Врачи кололи мне обезболивающее, от которого голова становилась чугунной, а мысли - медленными и вязкими. Дядя Коля, мой сосед по палате, оказался на удивление разговорчивым стариканом и коротал время рассказами о шахтах, о жене, которая умерла пять лет назад, и о дочери, которая жила где-то в Подмосковье и навещала его раз в неделю.

Я использовал это время, чтобы изучить материалы дела через память Андрея. Это было странное занятие - словно читать книгу, страницы которой перепутаны, а часть текста и вовсе стёрта. Я закрывал глаза и погружался в его воспоминания, выуживая оттуда обрывки информации: имена, даты, адреса, лица.

Чем глубже я погружался в расследование, тем отчётливее понимал: пропавшие закладчики - лишь верхушка айсберга. За ними стоял кто-то гораздо крупнее, кто методично убирал всех, кто мог вывести на его след.

Я восстановил хронологию, делая мысленные заметки.

Во-первых, три месяца назад - исчезновение первого курьера, девятнадцатилетнего парня по кличке Шустрый. Пропал вместе с крупной партией товара. Официальная версия — сбежал с деньгами. Но я, памятуя свой детективный опыт, сильно сомневался, что пацан, которому ещё в армию идти, додумался бы до такого. Да и денег при нём было не так много, чтобы рисковать своей жизнью.

Во-вторых, через две недели - второй случай. Машина с водителем найдена у реки, пустая, с ключами в замке зажигания. Следов борьбы нет, тела нет. Словно человек просто вышел из машины и растворился в воздухе. Андрей тогда выезжал на место, опрашивал свидетелей, но никто ничего не видел. Или не хотел видеть.

В-третьих, месяц назад - третий пропал после встречи с неизвестным в кафе «У моста». Записи с камер видеонаблюдения таинственно исчезли в тот же день. Андрей успел опросить официантку, которая видела того неизвестного — высокий, бледный, в тёмном плаще, несмотря на тёплую погоду. Глаз не разглядела, но сказала, что от него «веяло холодом».

И в-четвёртых, последняя неделя - Андрей вышел на след. Он нашёл свидетеля, который видел, как пропавших забирали в чёрный микроавтобус без номеров. Свидетель запомнил только, что за рулём сидел мужчина с неестественно бледным лицом, и что больше этих людей никто не видел.

Ключевой фигурой в расследовании Андрея оказался Виктор Краснов - мелкий посредник и куратор, который знал слишком много. Именно за ним гнался Андрей в день аварии. Краснов должен был привести его к тому самому микроавтобусу, но что-то пошло не так. То ли Краснов сдал Андрея своим хозяевам, то ли просто запаниковал и попытался сбежать. Так или иначе, погоня закончилась под колёсами машины.

Теперь, лёжа на больничной койке, я прокручивал в голове все эти факты и чувствовал знакомый азарт. Шестьдесят лет назад я точно так же раскладывал пасьянс из улик, искал нестыковки, выстраивал версии. Это было единственное, что приносило мне удовольствие при жизни. И, как выяснилось, после смерти - тоже.

Но была одна проблема. Голод.

---

Он вернулся на четвёртую ночь.

Я проснулся от странного ощущения - словно внутри что-то сжималось, скручивалось, требовало. Сначала — лёгкое покалывание где-то в глубине сознания. Потом — нарастающая тоска, сухость, словно меня высасывали изнутри. Я лежал в темноте, слушая не утихающий храп дяди Коли, и пытался понять, что происходит.

Голод. Тот самый, о котором я почти забыл за эти дни. Он вернулся - и стал сильнее, чем когда-либо.

Я повернул голову и посмотрел на спящего соседа. Дядя Коля лежал на спине, приоткрыв рот, и мерно похрапывал. Его загипсованная нога возвышалась над одеялом, как белый монумент. В лунном свете, падающем из окна, его лицо казалось почти неживым - серым, с глубокими тенями под глазами.

И тут я почувствовал это. Голод требовал. Он не просто хотел - он приказывал. Подойди. Коснись. Возьми.

Я смотрел на дядю Колю и думал: а что, если? Всего один разок. Он старый, он всё равно скоро умрёт. Он даже не заметит. Я просто... прикоснусь. Возьму немного. Только чтобы заглушить этот проклятый Голод.

Моя рука - рука Андрея — сама собой потянулась к нему. Пальцы дрожали. Я уже почти коснулся его плеча, когда внутри что-то крикнуло: «Стой, дурак! Это не ты! Это голод, мерзкий червь, он пытается управлять тобой!»

Я отдёрнул руку, словно обжёгшись. Сердце колотилось где-то в области горла. Дыхание перехватывало. Я сел на кровати, стараясь не застонать от боли в ребре, и уставился в темноту.

Что я едва только что не сделал? Я, Элиас Гробовский, детектив, честный человек при жизни, едва не стал... вором душ? Убийцей? Я смотрел на свои трясущиеся руки и не узнавал их. Или узнавал - и от этого было ещё страшнее.

«Нет, - сказал я себе. — Нет. Я не чудовище. Я не такой. Я просто голоден. Очень голоден. Но я справлюсь».

Я лёг обратно, закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Голод не ушёл - он затаился, как зверь в засаде, ожидая момента слабости. Я знал, что он вернётся. Знал, что однажды могу не удержаться. Но сейчас я выдержал. Сейчас — да, но что будет дальше?

Утром я попытался заглушить Голод чтением медицинских карт (чужие истории болезней вызывали слабый отклик), разговорами с дядей Колей (старик жаловался на жизнь, и это немного помогало), даже смотрел новости по старому телевизору, висевшему под самым потолком, на двух ржавых креплениях. Но всё это были крохи. Мне нужно было нечто большее. Нужен был настоящий источник. Нужен был этот чертов Краснов.

Я понял это отчётливо, когда Голод вернулся на пятую ночь, ещё сильнее. Я лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояло лицо Краснова - его бегающие глазки, его трясущиеся руки. Он был виновен. Он был частью всего этого. Он заслуживал наказания. А я... я мог его наказать. И заодно — утолить голод, который высасывал меня изнутри .

Это было ужасно. Я не просто хотел есть. Я начал выбирать тех, кого буду есть. Тех, кто, по моему мнению, этого заслуживал. Кажется я становился судьёй и палачом в одном лице. И самое жуткое - мне это начало нравится .

«Я должен понять, как это работает, - подумал я на шестой день, глядя, как дядя Коля ест склизкую и тягучую дрянь, под кодовым названием «каша» . — необходимо было Должен понять правила. Иначе Голод сожрёт меня самого».

Я закрыл глаза и попытался разобраться в ощущениях. То, что я чувствовал, когда тянулся к дяде Коле - это было желание взять. Забрать чужую боль, страх, воспоминания. Насытиться ими. Я уже делал это — с эмоциями прохожих, когда был бесплотным. Но то были крохи. Здесь, в теле Андрея, я мог взять больше. Гораздо больше. Душу.

Но было и другое ощущение. Когда я вселился в Андрея - я не взял ничего. Я просто занял его место. Я впитал его последние мысли и эмоции, но не как хищник, а как... наследник. Я не опустошил его, я сохранил его внутри. Это было другое. Это было не «взять», а «принять».

«Значит, есть два пути, - подумал я. — Взять — это насилие. Это насыщает, но... что-то забирает у меня самого. Делает меня менее... мной, выкачивает из меня остаток человечности. А принять — это сохранить. Но для этого нужна добровольная жертва. Или пустое тело».

Когда я занял тело Андрея — я не чувствовал слабости, только Голод, который пришёл позже.

«Значит, правило такое, - решил я. — Взять = насытиться + ослабеть телом. Отдать = опустошить душу, но сохранить тело. А принять... принять — это какой-то особый случай. Только для тех, кто уже ушёл».

Я открыл глаза. Дядя Коля смотрел на меня с любопытством.

- Ты чего там, Андрюх? Молишься, что ли? Глаза закрыл, губами шевелишь. Не ссы не помрешь.

- Ну типа того, — усмехнулся я. — С богом беседую, вдруг ответит.

- Ну-ну, — хмыкнул он. — Только не забудь потом со мной поделиться, чего он там тебе сказал. А то мне тоже интересно. Чем черт не шутит, авось и правда ответит.

Я пообещал ему всё рассказать и отвернулся к стене. Правила были понятны, почти . Оставалось только решить, как применить эти знания на деле.

---

На десятый день меня выписали. Круглов, пожилой усталый врач с неизменными мешками под глазами, долго что-то объяснял про покой, про то, что нельзя поднимать тяжести, про повторный рентген через две недели. Я только кивал, да соглашался, а сам уже прикидывал маршрут до квартиры Краснова.

- И запомните, Морозов, — сказал врач напоследок, строго глядя на меня поверх очков. — Никаких физических нагрузок. Ребро срастётся, но если будете геройствовать, получите смещение. Тогда — операция и месяц на вытяжке. Оно вам надо?

- Понял, я уже, понял, доктор. Буду себя носить, как хрустальную вазу.

- Всё-то тебе хихоньки, хахоньки, шуруй отсюда уже,- Он недовольно хмыкнул, но отпустил восвояси

Выйдя из больницы, я вдохнул холодный осенний воздух и тут же закашлялся - лёгкие обожгло, ребро отозвалось тупой болью. Москва встретила меня моросящим дождём, серым небом и привычным равнодушием прохожих. Никто не смотрел на меня. Никому не было дела до человека в помятой куртке, только что вышедшего из больницы. И это было хорошо.

Я достал телефон Андрея, нашёл в заметках адрес Краснова. Старая однушка на окраине города, доставшаяся ему по наследству от двоюродной тётки. Не знаю, появится ли он там, но стоит попробовать. Больше других зацепок у меня не было.

Нужная точка на карте оказалась на северо-востоке столицы где-то в районе Бибирево, по понятным причинам я принял решение добираться на метро (каждое резкое торможение поезда отдавалось болью в боку, и я стоял, вцепившись в поручень, пережидая), я вышел на станции и огляделся. Типичный спальный район: панельные многоэтажки, облупившаяся краска, редкие деревья с пожухлой листвой. Во дворах - старые «Жигули» и ржавые чуть покосившиеся гаражи. Воздух пах сыростью и жжёными листьями.

Дом Краснова оказался обветшалым строением с потемневшими от времени стенами. Подъезд встретил меня запахом кошачьей мочи и сырости. По углам - следы недавней побелки, светло-зелёная меловая краска, которая не улучшала вид, а, наоборот, удручала. Хотя, надо признать, было чисто: вымытые полы, относительно свежая штукатурка. Этому клоповнику не помешал бы капитальный ремонт, ну или снос на крайний случай.

Лифт, очевидно, не работал. Пришлось подниматься пешком на третий этаж. К середине лестницы я уже тяжело дышал, а сломанное ребро напоминало о себе при каждом шаге. Я остановился на площадке второго этажа, привалился к стене, переводя дух.

«Шестьдесят лет не дышал, - подумал я с горькой усмешкой. — А теперь вот задыхаюсь на втором этаже. Позорище».

Отдышавшись, я всё-таки поднялся на третий и позвонил в указанную в блокноте квартиру. За дверью послышались шаркающие шаги, потом - тишина. Меня разглядывали в глазок.

- Кто там? — раздался хриплый, испуганный голос.

- Открывай, Витя, — сказал я голосом Андрея. — Разговор есть.

За дверью повисла пауза. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось бледное, осунувшееся лицо с бегающими, вечно мокрыми глазками. Краснов узнал меня (точнее, тело Андрея) и попятился.

- Ты... ты же должен был... я же видел... — пролепетал он, жадно хватая ртом воздух. Глаза его расширились от ужаса. — Ты... ты же умер, должен был!

- Кому это? Я живой, — поправил я. — Твоими молитвами, Витенька. Скажи честно, ты же молился за моё здоровье?

Он попытался захлопнуть дверь, но я успел поставить ногу в проём. Резкое движение отозвалось болью в боку, я зашипел сквозь зубы, но не убрал ногу.

- Пусти, Витюша, по-хорошему, а то хуже будет. Нам нужно поговорить, разговор будет долгий.

- Я ничего не знаю! — зачастил он, пятясь вглубь коридора. — Я не виноват! Это всё они! Они сказали, что ты не выживешь! Я не хотел! Они сказали, что я не виноват и они оставят меня в покое! Прости меня, прости!

Я вошёл в квартиру, прикрыл за собой дверь. Краснов пятился, пока не упёрся спиной в стену. Руки его дрожали, на лбу выступила испарина. Он был жалок - тщедушный мужичонка лет сорока, с впалой грудью и жидкими русыми волосами, прилипшими ко лбу. В квартире стоял спёртый запах перегара, немытой посуды и табачного дыма. На кухне громоздились горы грязных тарелок, в консервной банке дымился окурок, на столе — пустые бутылки из-под дешёвого пива.

- Кто — «они»? — спросил я, стараясь говорить спокойно, хотя боль в боку и Голод внутри требовали действий.

- Я не могу сказать! — он замотал головой. — Они меня убьют! Они всех убивают!

- А я, по-твоему, зачем пришёл? — я сделал шаг к нему и тут же пожалел — ребро прострелило болью. Я поморщился, схватился за бок. — Чёрт…

Краснов заметил мою слабость, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на надежду.

- Ты... ты ранен? — спросил он. — Тебя же машина сбила, да? Я слышал… Да-да, слышал, я ничего, меня там не было.