Иллюзия о Рае

– Видимо, все дети уже ахреневшие. На кой мне сдалась эта игрушка? Я ребёнок? И без неё проживу. Вас корми, дай вам крышу над головой, неблагодарные твари. Ещё и мне просить у тебя прощения. Кто ты, кто я? Вы для нас как эта карета; вы будете также ездить для нас, как эта карета; работать для нас, как эта карета. Если станете выступать, истерить и показывать своё недовольстве – окажетесь на улице. Будете бомжевать, так и сдохните где-то в грязной канаве. А всем, кто знал вас, скажем, что вас украли, или вы потерялись без вести. Устроим ваши похороны, так все и забудут о вас. Это касается тебя, Шута и Второй пешки, нет разницы, ты меня поняла? Вы наши рабы…

Палач продолжал и продолжал, но Пешка уже не слушала. Графиня Ферзь лишь одобрительно кивала и поддакивала ему. После этого карета погрузилась в мёртвую тишину, которая длилась всю дорогу до дома… Пешка думала про себя: не сказала ли она чего-то лишнего, что разозлило его? А стоило ли вообще об этом говорить? Может, и в правду она виновата?… Но если они сделают всё так, как сказал Палач… Неужели так легко избавиться от ребенка, когда он перестаёт быть «полезным» ?

Ангел и Графиня Ферзь стояли во дворе дома его отца. Повезло, что сегодня парень был один. Графиня Ферзь ругала его:

– Как ты мог прикоснуться к моему человеку? Как у тебя рука поднялась ударить железной трубой? Ты ведь его ударил, не ври мне.

Но Ангел лишь спокойно ответил:

– Госпожа, я не бил его железной трубой. Даю слово, он вам соврал.

–Ты думаешь, он бы стал врать мне? Он не такой человек. Я знаю его. Он никогда не станет лгать мне.

Шут стоял позади Графини, молча наблюдая за мимикой Ангела, но тот оставался спокойным, почти безразличным; он держал эмоции под контролем.

Графиня продолжала давить:

– Как тебе не стыдно, бить несчастного парня железной трубой за то, что он

вступил на кошену траву!

– Графиня, это не так. Я уже сказал, что не бил его железной трубой. Да, на траву нельзя наступать, ведь я недавно вместе со своим отцом посадил саженцы цветов. Я просто оттолкнул его, ничего более. А использовал железную трубу, лишь бы показать ему, куда не стоит наступать… Имею в виду я показал трубой линию, куда можно наступать , а куда нельзя.

– Нет! Совсем не так! Ты, как свои родители, жадный, мерзкий. Весь в своего отца. Даже собственному другу не даёшь просто подходить к дому!

Она схватила Шута за руку и увела. Долгое время обе стороны не контактировали между собой. Графиня пыталась поставить запрет на общение с Ангелом и пешкам, но быстро забыла про свою идею.

________________________________________________________

Глава Седьмая.

Зима. Снег падал всю ночь, и вся территория утопала в белоснежном ковре. Дети в сёлах и даже в городах выходили на улицы и игрались со снегом: лепили замки, устраивали снежные бои, мастерили снеговиков – делали всё, чем обычно занимаются зимой. Однако вокруг поместья Графини Ферзь не встретишь ни одного дома. Её особняк стоит одиноко посреди глухого леса, где не поют птицы и не воют волки. Правда, если уйти от особняка и выбраться из леса, можно наткнуться на заселённую людьми местность. Каждую зиму обитатели этого особняка встречают её одинаково, также, как и остальные времена года. Ночью Шут без конца ходил из угла в угл, из комнаты в комнату, повторяя один и тот же маршрут. Он проходил мимо комнат пешек, Королевской Собачки, Палача и Графини. Он никак не мог уснуть – ему было страшно. Он очень боялся темноты, боялся засыпать в одиночестве. Ему хотелось прокрасться в комнату к пешкам и лечь незаметно рядом, но когда он пытался, те поднимали крик и выгоняли. К Графине идти нельзя, а к Палачу – не посмеет. Неужели придётся лечь в комнату к Собачке? Нет уж! Эта мелкая дрянь портит каждый день из его жизни. Тогда ему пришлось снова лечь на свой диван, ворочаться с боку на бок, пытаться уснуть – но ничего не вышло. Даже приятные мысли о сладостях и игрушках не помогали. Неужели у него не получится уснуть в очередной раз? Он вышел из комнаты и направился к Графине, постучал в дверь и ждал, снова постучал и ждал. Наконец сонная Графиня открыла дверь. Шут не стал медлить и признал:

– Госпожа, я не могу уснуть. Кошмары и страшные видения меня преследуют, позвольте мне, вашему слуге, этой ночью лечь хотя бы на ковёр у вас на полу.

Графиня, ещё не до конца проснувшись, не сразу поняла, о чём он говорит, но просто кивнула и велела зайти. Однако тут же подошёл Палач и спросил, что здесь происходит и почему они не спят. Узнав причину, он поменялся в лице и уставился на Шута:

– Вот кто прервал мой сон посреди ночи! Ты ходил и ходил у моей двери, оттого я и проснулся ! Ты же парень, как ты можешь бояться лечь спать один? Не парень, а ссыкло. Я же тебе говорил, – обратился он к Графине, – что из него вырастит баба. Первые шаги к тому, чтобы стать женщиной. – А после взглянул на Шута, – быстро пошёл в свою комнату и лёг обратно. Если услышу хотя бы один писк, один твой шаг вне пределы комнаты, я тебя отлуплю.

Он несильно треснул Шута по голове и толкнул в сторону его комнаты. Тот промолчал и ушел… Всё равно он ничего не может сказать или сделать Палачу, ведь тот его сильнее, крупнее…

____________________________________________________________

Он держал Собачку в руках над пятиметровым крутым обрывом. Хоть высота была не такой большой, но для маленького существа это был сущий ужас.

– Теперь ты почувствуешь боль, мелкая дрянь, за всё то, что ты сделал мне. Из за тебя меня всё время ругают, из за тебя бьют, наказывают, хотя ты всего лишь маленькая ходячая туша с костями. Это послужит тебе уроком и наказанием.

Он разжал пальцы. Собачка полетела вниз. Донёсся пронзительный визг, а потом болезненный скулёж. Шут спустился вниз проверить состояние существа. Собачка лежала на земле, скулила и смотрела на Шута, как на предателя. Шут побежал к особняку звать на помощь, якобы Собачка сама упала, пока они игрались. В эту сказку однозначно не поверил Палач. Он устроил жёсткий допрос, избивая парня, чтобы выбить из него правду. Шут всё же признался в содеянном. И зря. Палач в мгновение ока превратился в дьявола. Его лицо побагровело, вены на шее и руках вздулись. Он схватил парня за волосы, выволок из особняка, сорвал с него верхнюю одежду, прижал ногой к земле и начал хлестать плетью со всей дури. Шут кричал от боли, сквозь слёзы умоляя о пощаде, но нет, Палач не останавливался. Как этот раб посмел поднять руку на Королевскую Собачку? Собачка стоит куда больше жалкого раба. Он бил и бил, бил и бил, и так до тех пор, пока не устал… Но на этом не закончил. Он оттащил избитого Шута в лес и выбросил, как мусор, куда подальше от особняка. Выживет – судьба, не выживет – тоже судьба, значит, слабак. Палач оставил полуживого парня лежать на сырой траве и ушел в особняк.

____________________________________________________________

Глава Восьмая.

Конец весны. Казалось бы, красивая пора поющих птичек и ярких разноцветных цветов на лугах и на полях. Стрекозы и цикады делают лес живым, издавая звуки с помощью бьющихся об друг друга крылышек для привлечения внимания партнёров. Жабы и лягушки не остаются в стороне, квакая на всю катушку в зелёных болотах и в серебряных ручейках. Человек, увидев красоту природы, решил её уничтожить. Множество деревьев срублено, водоёмы опустошены, животные убиты. Реки полностью погрузились в грязь и мусор. Яблони исчезли также, как и абрикосовые деревья вместе с черешней. Пешка Первая, пешка Вторая, Королевская Собачка и Шут наблюдали за тем, как дядя Кель топором срубает одну из последних больших ив на их краях. Рядом с этой ивой у них прошло много воспоминаний связанные с детством: они срывали длинные ветки, чтобы сделать венок или лук со стрелами, прятались за ней во время пряток, пытались забраться на неё или просто любовались её красотой. Теперь больше этого не будет. Мало чего осталось, что связанно с детством здесь, ведь многого уже нет. Даже того маленького огорода, где росла крапива, малина, клубника и орешник вместе с черешней. Из двадцати абрикосовых деревьев не осталось ни одной, благо хоть есть три орешника. Город окружил эту маленькую территорию, оккупировав большими стенами. Здесь есть высокие заборы, закрывающие вид другой стороны. Видны только высокие серые здания с жёлтыми окнами. Пешка Вторая спросила у дяди Кель:

– Но она же такая красивая. Почему ты её убираешь, дядя?

На что дядя ей ответил:

– Ну, она сгнила и так потихоньку умирает. А так все ивы нужно уничтожить. Ивы – это такие деревья, которые страдают.

Пешка Первая заметила:

– Страдают? Ну-у, у них ветки опущены, как будто они грустят. И правда похоже.

Дядя продолжил:

– Раньше ивы были как все деревья, сейчас ивы не такие. Им больно, они страдают, а чтобы они не страдали, нужно их всех убрать. Грех иву держать на территории. Мне самому жалко её убирать, но её время прошло.

Собачка оторвал одну из веток ивы и отдал Шуту, чтобы тот сделал для него венок, но Шут не умеет делать венки. Пешка Первая взяла ветку и сплела венок, надев Собачке на голову. Как дерево окончательно рухнуло, они прошли в дом пить чай. За чаем обсуждали разные истории: кто-то жаловался на жизнь, кто-то радовался, а кто-то и вовсе молчал. В кухню неожиданно для всех вошел Ангел вместе с Ильгенни. Они оба повзрослели, возмужали: на их лицах короткие бороды, плечи широкие, а сами в рост высокие. Пешка Вторая и Собачка вскочили с места и подбежали к двум знакомым. Собачка тёрлась об ноги, пешка обнимала Ангела и дразнила Ильгенни ехидными фразами. Дядя Кель поприветствовал своего сына (Ильгенни) и его друга. Шут влился в разговор и активно его поддерживал. Пешка Первая тоже поприветствовала двух прибывших, но максимально коротко, попивая дальше чай и читая книгу. Как только Ильгенни, Собачка, Шут, Кель, Ангел и Пешка Вторая закончили с разговорами, Ангел обратил внимание на свою давнюю подругу, читающую книжку за столом. Жаль только, что он не понимал, почему их отношения так поменялись чисто на «привет», «пока» и «как дела»:

– Что читаешь?

Резко спросил он. Пешка Первая посмотрела не него и показала книгу:

– Скукоту, очередную классику.

– А почему другое не прочитаешь?

– Другого пока нет.

Она отвела от него взгляд и дальше продолжила своё чтение.

Ильгенни положил руку на плечо Ангелу и вынес из дома, ибо им нужно было уехать на срочные дела. Никто никогда среди присутствующих не замечал холода между давними друзьями детства. Они думали и считали, что это просто «взросление», и они выросли. Между девушками и парнями не бывает дружбы, только отношения, говорят они.

____________________________________________________________

Пешка Первая вернулась домой после долгожданной прогулки. Она давно никуда не выходила и занималась только домашними делами. Прогулка принесла удовольствие, хотя она просто бродила по старым переулкам и грязным дорогам. Войдя в спальню, она увидела пешку Вторую и остолбенела. Та стояла у зеркала, подкрашивала ресницы, губы блестели прозрачной помадой, лицо было запудрено. Волосы уложены в локоны, а одежда не из тех, которые они обычно носят. Нет. Вернее на ней была одежда Графини Ферзь! От неожиданности у Первой выпали из рук купленные книги.

– …?

Её удивление, конечно, та заметила, улыбнулась и посмотрела на неё:

– Что? Ты чего на меня так смотришь ?

– Ты что делаешь? Это что… платье графини?

– Ну конечно. Она мне отдала. Сказала, что ей уже не нужно.

–Чего?..

Пешка Первая стояла в таком шоке, что не могла оторвать глаз с её образа. Пешка Вторая будто бы стала… настоящей взрослой девушкой, которые наносят на

свою кожу тону косметики и одеваются в самое модное, что можно найти:

– Пешка, ты…

– Не называй меня так больше. Меня теперь зовут Эквус! Эквус – моё новое, настоящее имя. Тебе бы тоже наконец-то найти своё имя и предназначение. Я своё нашла. Наконец-то нашла! Я так долго готовилась к этому дню, боялась, что сделаю что-то не так…

– Ты на себя не похожа. Я-то мармелады принесла, книги нам купила почитать…

– О-о-о, мармелад я буду, но книги читать не хочу. Они скучные, неинтересные. Это же просто буквы и сплошная фантастика. В реальной жизни столько интересного, чего нет в книгах.

– Ну, как скажешь..

Пешка Первая… можно сказать уже и просто Пешка, оставила часть мармелад ей, а другую часть забрала и села на кровать.

Ей казалось, что мир рушиться под её ногами. Ничего не остаётся связанное с детством, кроме воспоминаний или памятных вещей. Меняются даже близкие люди. Всё меняется – и это страшно. Хочется застрять в одном отрезке времени и никогда из него не выходить, чтобы дальше чувствовать себя счастливой. Меняться, чтобы быть как все взрослые: в их тусклом покрытый пошлостью мире, лишённом сочувствия, уважения и морали; стать серой и неинтересной личностью; погрязнуть по уши в долги и зависеть от денег и чужого мнения. Здесь нет счастья в мелочах. Здесь нет неразрушимых клятв – всё решается через деньги. Люди хотят быть похожими на тех, кто их «превосходит». Её это пугало, потому что пешка Вторая… Эквус идёт по стопам своих ровесниц. Они больше не в одной лодке. Их пути разошлись, и между ними образовалась пропасть.

__________________________________________________________

Глава Девятая.

Отрывок из детства (4)

Ильгенни и Ангел гуляли по запретным местам, куда взрослые не разрешали ходить детям из-за топких болот, грязи и глубоких луж. Они искали побольше палок и веток для костра и для игр «войнушек». С помощью палок можно смастерить то, о чём взрослые никогда не додумываются. Капля фантазии, несколько гвоздей и молоток создают прекрасное оружие для битвы с противниками. У мальчиков было чёткое задание: собрать, принести, сделать и позвать друзей. Пока они бегали туда- сюда, Ильгенни нашёл в кустах у болота черепаху, которая спешно уползала от них. Он погнался за ней и поймал бедолагу – она была размером с его голову. Мальчики собрали то, за чем они пришли, а также забрали черепаху с собой. Никто из друзей о находке не знал, но продолжительное время мальчики игрались с ней. Они поднялись по ступенькам наверх. Ступеньки находились позади замка, а за замком – запрещённая территория для детей. Ильгенни обернулся, посмотрел вниз и предложил другу:

– Давай сбросим её?

Ангел удивился:

– Что сделаем?

– Сбросим! -Уже с энтузиазмом воскликнул Ильгенни.

– Нет. Это же черепаха, а не игрушка…

– Ну, помнишь, говорили, что у черепах панцирь очень крепкий. А мы это проверим. Ну давай, проверим! Ну давай, ты чего как девочка, всех животных жалеешь? Ты что, девочка?

– Нет, не девочка!

– Ну тогда дай сюда.

Ильгенни выхватил черепаху из рук Ангела и хотел уже бросить, но Ангел

остановил его:

– Я брошу. Я докажу, что не девочка.

Ильгенни охотно вернул ему черепаху и уступил место. Через несколько секунд черепаха ударилась о ступеньку и покатилась на землю. Её панцирь раскололся и разбился, как яичница при ударе о сковородку. Увидев это зрелище и осознав, что убили животное, мальчики сбежали с места преступления.

Ангел изо дня в день приходил и поглядывал со ступенек, на окровавленный комок в кустах. Кусты скрывали труп, и никто, кроме него, не замечал. Однако в душе Ангела лежал тяжёлый камень за содеянное – он убил несчастное животное, и ему было совестно и страшно. Прошло четыре дня. Он наконец-то решил рассказать своим друзьям.

_________________________________________________________

Чудесный и нежный сон. Он подобен сладкой вате, мягкий, воздушный и фантастический. Боишься прикоснуться, потому что он может растаять также, как и вата, и прилипнуть к рукам, как яркие моменты к памяти. Сны кажутся реальнее самой жизни. Там ты совершаешь нечто невообразимое, то, на что никогда не решишься, то, что никогда не сможешь сделать. Моментами в них появляется что-то непонятное, запутанное и мутное, в другие моменты – красивое и приятное; и кошмары. Последнее всегда запоминается в первую очередь. Кошмары – это тревожный сигнал о помощи. Душа жаждет покоя, но что-то ей препятствует. Нужно избавиться от этих препятствий и добиться покоя. Препятствиями могут послужить любые внешние факторы, которые влияют на человека сугубо отрицательно – это может быть ненормальное отношение окружающих, постоянный стресс, тревожные мысли или страшное пережитое событие в жизни. Но у каждого человека кошмар имеет свой «облик», такой, которого боится человек, боится его душа. Человек может сам не осознавать того, чего именно он боится, а сон может проявить его в виде ночного ужаса. Думаете, это нормально: видеть «Конец Света» чуть ли не в каждом сне? Это нормально: управлять собой во сне так , чтобы его объекты удивлялись тому, как всё идет не по заранее прописанному сюжету? Это нормально: видеть во сне будущее, которое вскоре превращается в дежавю? Это нормально: чувствовать себя во сне более живым, чем в реальности? Может быть это и есть настоящие кошмары? Не страшный человек или монстр, что гонится за тобой. Не страшное и жуткое место. Не леденящие звуки и крики во все уши. А определенное незабываемое событие, после которого не можешь поверить: «я всё еще сплю, или я действительно лежу в своей кровати?». Кошмары – это что-то конкретно пугающее, а не что-то выходящее за рамки адекватного. Представьте: вы спокойно гуляете, нет разницы где именно, как вдруг к вам подбегает человек, которого вы будто бы забыли, будто бы стёрли из памяти, будто бы его или её не существует уже больше в вашей жизни. Этот человек подбегает, останавливает, смотрит прямо в душу дикими глазами и говорит: «Ну что, думал, я тебя не замечу? Оставлю как есть? Не-е-ет, совсем не так. Я знаю, о чём ты думаешь. Я знаю, что ты хочешь. Но у тебя не получится это сделать прямо сейчас, пока я рядом». Разве сон может прочесть мысли или пугать так до дрожи, буквально угрожая: «я знаю о тебе всё»? – Нет, определённо нет. Наверное, это здорово и круто, когда человек почти каждую ночь видит сны. Во многих источниках говорится, что это «дар», который показывает творческую натуру и особенность человека, но этот «дар» стать и «проклятием». А может ли? Всё, что было перечислено выше, склоняется к проклятию. Лучше не видеть снов вовсе, чем видеть такое. Лучше не чувствовать себя живым во сне, а чувствовать живым в реальности, ведь если сон окажется слишком реальным и сладким, да так, что граница между реальностью и сном размоется, то можно в нём застрять навсегда. Я серьезно. Во сне можно застрять. Это мы называем смертью. Возможно, это и есть смерть, но тихая, без боли. Смерть – без боли… Смерть – не из за убивающей болезни, не из за естественных причин, не из за пыток, а из за иллюзии рая. Звучит сладко, не так ли? Ужасные кошмары нагоняют в тупик, заставляют человека задумываться о самом лучшем, фантазировать о самом прекрасном, что для него является «идеалом» и «раем». Человек попадает в выдуманный рай, которого он ждёт. Он остается в этом раю, наслаждается им и застревает, так и не выбравшись с клетки иллюзий. А может к чёрту эту реальность? Лучше остаться в раю… хоть в выдуманном, хоть в своей голове, в своём подсознании – внутри себя. Всем хочется долговечного счастья, так почему бы не податься искушению сна?

___________________________________________________________

– Что?

Друзья не поверили услышанному и хором переспросили у Ангела. Парню было стыдно, он чуть ли не говорил шёпотом.

– Ладно… где черепаха? Покажи нам.

– Мне больше не к кому обратиться, как не к тебе, пешка Первая. Ты же знаешь о животных больше нас. Помнишь, как лечила ящерицу? Как пыталась вырастить своё потомство муравьёв? Ты же у нас как врач, да?

Первой было приятно слышать комплименты в свой адрес, и что её считают чуть ли не лесным доктором. Она не могла сказать: «нет» – гордость не позволяла. Если она не умеет лечить черепах, то научится. Толпа из пяти детей двинулась к ступенькам. Были все, кроме Ильгенни, ведь его часто не бывает дома. Младшие ахали от увиденного, старшие, Первая и Ангел, внимательно разглядывали черепаху. Та, к удивлению, оказалась ещё живой, хотя, по словам Ангела, пролежала в таком состоянии неделю. Панцирь был расколот надвое, но не так критично, как казалось. Черепаха лежала на спине. Первая аккуратно взяла её. Кровь уже высохла, но раны оставались открытыми – тяжело было смотреть на несчастное животное. Первая ничего не сказала Ангелу в его адрес. Не стала говорить: какой он идиот и как легко поддаётся на провокации. Тот итак сам понимает весь сюр произошедшего. Пешка вспомнила, что читала в какой-то книге о подобном лечении. Каждый день она стала смазывать панцирь яичным желтком или скорлупой, перевязывать марлей и давать животному еды, воды и отдыха. Всё это делалось втайне от взрослых, чтобы те не заставили выбросить раненое животное. Мелкие в их компашке никак не отходили от черепахи: им не терпелось узнать, когда она сможет вернуться домой и жить прежней жизнью. Всё лето пешка Первая и Ангел занимались реабилитацией животного.

Когда срок выздоровления панциря, как им казалось, подошёл к концу, они решили проститься с ней. Пешка Первая одна проводила черепаху до болота. Другие не смогли последовать за ней, так как боялись, что взрослые застукают всех у болота. Как бы странно не выглядело её лечение, панцирь черепахи чудесным образом зажил достаточно, оставив лишь шрамы произошедшего. Как только черепаху положили на землю, она прыгнула в воду и уплыла, и больше не возвращалась. Это был последний раз, когда черепах встречали на этой земле.

Глава Десятая.

Солнечные лучи ослепляют глаза, как только выхожу из под тени густых деревьев. Здесь так много разноцветных цветов и высокой травы, чем раньше. Ручей, который служил канализацией для отходов, чист и лазурен, что видны камни на его глубине. Вода окажется очень холодной, если окунуть в неё руку, но оттого веселей. Летняя жара душит и давит, но приносит комфорт и тепло не только для тела, но и для души. Ветер заставляет шуметь деревья – звук листьев, как ноты, создают прекрасную мелодию, а певчие птицы и шумные цикады – это барды. Я ощутила движение на своей ноге, а на ней ходит жук-солдатик. Я взяла его и поставила на листик, дабы мы друг другу не мешали. На мне не оказалось юбки или платья, а оказались шортики ниже колен на несколько сантиметров и розовая футболка без рукавов. Жужжание жуков, кваканье лягушек, музыка птиц и шелест деревьев создавали волшебную атмосферу, а красота чистой и не тронутой природы завораживала. Мне казалось, что я на самом лучшем месте на всей планете, где мне хорошо, очень хорошо. Обходя всю поляну и добираясь до густых деревьев, солнце перестало бить мне прямо глаза, из за этого я не сразу обнаружила человека спереди меня. Он стоял спиной ко мне, плечом прислонившись к больному, лысому дереву. Его длинные волосы, цвета воронова крыла, рассыпались по плечам и спине, сливаясь с тканью плаща. Коричневая рубаха была изношена до дыр: на локтях зияли прорывы, а потемневшие от времени швы расползались у горловины. Тёмный, почти чёрный плащ, грубый и потёртый на сгибах, тяжело ниспадал с его плеч. Из под его пола выглядывали укороченные, истрепанные брюки темно-синего цвета, изодранные по низу, будто он долго шёл через колючую яму. Он повернулся с тихим скрипом кожи или кости медленно, будто давая мне время разглядеть его. На месте лица возвышался череп: массивная лобная кость, огромные глазницы, в глубине которых таилась тьма, и длинные изогнутые рога – или это были ветвистые отростки – создавали зловещий и величественный силуэт на фоне светлой листвы. Череп был старый, потемневший, с глубокими трещинами. Я успела заметить нечто странное: из под складки плаща у бедра было мутное движение. Что-то спрятано, но хочет быть увиденным. Тень и движение были слишком быстры, чтобы разглядеть что-то определённое:

– Долго пришлось тебя ждать. – Звук, который он издал, лишь условно можно было назвать голосом, ведь он отдавался словно эхом в голове. Его слова прозвучали низким, густым бархатным гулом, от которого залёг комок в горле. Он уловил, как я замерла, и, не давая страху расцвести, тут же продолжил, сознательно смягчив и выровняв свой нечеловеческий тембр. – Отложи страх в сторону. Я пришёл не пугать, а пригласить. Мы с тобой в странном промежутке времени, где время течёт иначе, и я не могу обещать, что это повториться. Мир устроен так, что наши дороги пересекаются редко, и эта встреча – подарок судьбы, который нельзя тратить впустую. Пока я здесь, позволь показать тебе нечто… особенное. Что скажешь, прогуляемся?