Темная долина

— Что случилось? — прозвучал где-то поблизости девичий голос.

Мальчуган вытер окровавленную ладонь о брюки и повернулся. Симпатичная девочка лет десяти с диковинными глазами тревожно смотрела на него.

— Всё в порядке.

— У тебя кровь на затылке.

— Да, я поранился. Просто царапина.

— Я сейчас что-нибудь вынесу, чтобы обработать рану. Я здесь живу — вон в том подъезде, — указала она на ближайшую дверь.

Пока Авель подыскивал в голове возражения, на соседний балкон вышла женщина.

— Алексия, кушать! Ужин готов!

Авель поднял глаза и встретился взглядом с молодой, очень красивой женщиной. Её голубые глаза показались ему знакомыми. Синьора сделала рукой жест поторопиться и уже собиралась вернуться в дом. Авель, проводив её взглядом, хотел было ретироваться, но женщина вдруг замерла на пороге и, обернувшись, задумчиво посмотрела ему в лицо.

На мгновение Авелю показалось, что между ними промелькнуло нечто необъяснимое. Он словно что-то понял — так бывает во сне, когда просыпаешься и уже не можешь вспомнить, что именно.

Глава десятая

Отец Авеля был для мальчика настоящим другом. Он любил горы и лес и одно время пропадал там на целые дни. Когда сын подрос, он стал брать его с собой. Неудивительно, что мальчуган начал искать приключения именно там — к большому огорчению матери, которая всегда смотрела на тёмную чащу с опаской.

— Здесь он в отца, — говорила Люсия.

Ведь Альбано излазил вдоль и поперёк все близлежащие горы ещё до рождения Авеля. А когда тот появился на свет и едва научился ходить, отец сажал малыша на плечи и выходил гулять по знакомым тропам уже не один. Когда мальчик подрос, Альбано почти никогда не ходил в лес без него. Он знал эти места как свои пять пальцев. Лишь однажды они заблудились — и то только потому, что уже смеркалось.

В километре от их жилища, на горном склоне, поросшем папоротником, величественно возвышался огромный граб. Крупные корни, словно мощные щупальца спрута, впивались в землю. Его скрученный, могучий ствол, напоминавший гигантскую верёвку, ввинчивался в небо. Отец называл его Мафусаилом. Он разительно отличался от всех остальных деревьев и казался стоящим здесь со времён сотворения мира. Его узловатые ветви напоминали мускулистые руки титанов, а гладкая кора свинцового оттенка — кожу слонов или, скорее, огромных вымерших динозавров.

Это могучее дерево отец предложил сыну.

— Во всех этих горах, уходящих за горизонт, нам не найти дерева лучше этого, — гордо сказал он с таким благоговением, будто сам посадил и вырастил граб.

— Мне оно очень нравится, папа, — восхищённо воскликнул Авель, созерцая могучего великана.

В этот момент он был безгранично счастлив: отец полностью разделял его страсть, и это воспринималось как настоящее чудо. Альбано словно спустился к сыну с вершины своего возраста, превратившись в ребёнка, чтобы стать ему другом — тем, кто готов разделить его фантазии и мечты.

— Завтра! — возбуждённо воскликнул Альбано, как мальчишка. — Завтра с утра мы начнём строительство.

— Ура! — неимоверно обрадовался изумлённый Авель.

— Только смотри, не проговорись матери. Она ничего не должна знать. Сейчас я в отпуске, и за месяц мы построим здесь резиденцию. Если мама узнает, она вряд ли будет довольна и, к тому же, сочтёт меня сумасшедшим. Так что держи это в тайне. Может, потом, когда всё будет готово, мы приведём её сюда и покажем наше творение.

«Отдался глупости и ударился в детство», — сказала бы его жена. Да, он и впрямь был таким, и именно сын освободил его заточённую душу. Альбано очень хотелось, чтобы Люсия умерила чрезмерную строгость, стала проще и разделила с ним страсть к приключениям. Но она была из другого теста, и это вынуждало его подыгрывать ей и соответствовать — слишком большие различия могли плохо кончиться для семьи.

Спозаранку Авель был весь на иголках. Возбуждение от предстоящих планов не позволило ему быстро уснуть, но, несмотря на это, он встал очень рано.

— Папа, мы скоро пойдём строить наш домик?

— Да, сынок, не волнуйся. Сначала нам нужно продумать, что взять с собой в лес.

— Пап, я приготовил несколько досок, — радостно сообщил мальчик.

— Доски — это хорошо. И где ты их хранишь?

— Спрятал в лесу.

— Почему там? Они же истлеют от сырости, — удивился отец.

— Я подумал, если мама увидит их, станет задавать вопросы и вообще запретит всё это.

— Да, ты прав. Но они нам пока не понадобятся.

— Почему? — растерянно спросил Авель.

Он всё ещё не мог поверить, что отец согласился помочь. Казалось, необычная оживлённость Альбано вот-вот исчезнет и он снова превратится в серьёзного мужчину, каким был рядом с Люсией.

— Не волнуйся, сынок, всё будет так, как мы задумали. Просто вначале нам понадобится не древесина, а сеть и верёвки.

— Верёвки? Зачем?

— А как мы собираемся строить на дереве? Для начала нужно натянуть снизу сеть. Если вдруг кто-нибудь упадёт — не разобьётся. А если инструмент выскользнет из рук, нам не придётся спускаться за ним на землю. Верёвки нужны потому, что всю начальную работу мы будем делать, как пауки. Жди меня здесь, во дворе: полезу на чердак за своими вещами.

Он спустился с большой брезентовой сумкой и, окликнув сына, попросил осмотреть её содержимое.

— Ты уже довольно смышлёный мальчишка. Взгляни: может, заметишь, чего не хватает для нашей работы. Вывали всё на землю, а потом сложи обратно. И ещё — возьми дома школьную тетрадь и карандаш.

— Зачем, папа?

— Будем записывать, что у нас есть и чего не хватает. Работа всегда начинается на бумаге, запомни это. Просто выскочить и побежать что-то делать — так не пойдёт. Сначала работу нужно организовать, а потом шаг за шагом довести до конца.

Авель высыпал содержимое торбы на пол и принялся поочерёдно складывать всё обратно, составляя список: канат, монтажный пояс, корабельный блок, ещё один, верёвки, крюки, кошки и так далее. Отец посмотрел на список и невесело констатировал:

— У нас нет самого главного.

— Чего? — испуганно посмотрел на него Авель.

— Сети. Нам нужна рыболовная сеть. Без неё мы не можем начать.

Сын приуныл.

— И что будем делать, пап?

— Пока не знаю. Может, спросишь у деда? — подмигнул отец сыну. — Мне он точно ничего не даст. Ты же знаешь, мы с ним не ладим.

Дед Авеля, отец его матери, был человеком тяжёлым. Найти с ним общий язык удавалось немногим. Застать его в хорошем расположении духа считалось большой удачей. Он всегда недовольно ворчал, грубил даже внукам и недолюбливал Авеля — очевидно, лишь за то, что тот имел наглость появиться на свет как нежелательный отпрыск Альбано. Обращаться к нему никому не хотелось, но вопрос, который так тормозил их проект, настоятельно требовал решения.

Дед возвращался с работы сразу после полудня. В рыбацкой артели, где он исполнял роль бригадира, его уважали. Для этой брутальной и разношёрстной публики он был своим. Для Авеля же так и не стремился стать другом. Жилистый и сухой, почерневший от солнца, словно африканец, он внушал внуку робость. Почти всегда с голым торсом дед подолгу сидел на веранде и курил папиросы, пуская замысловатые струйки дыма. Обычно он пребывал в молчаливой задумчивости, из которой без негативных последствий для собственной психики его могла вывести только жена. Казалось, для этого сухаря не существовало ни одного другого человека, которого он был готов признавать и уважать.

Трудно сказать, любил ли он Эмилию с таким характером, но Авель ни разу не слышал, чтобы дед повысил на неё голос. Всех остальных — включая собственных детей и внуков — он, как говорил Альбано, мог облаять без малейших угрызений совести и по любому поводу. Спровоцировать это могло что угодно, даже обращение не вовремя. Передвигался дед, ковыляя на старом скрипучем протезе, а по дому — с помощью костылей, которыми мог угрожающе замахнуться, если его злили. Правую ногу ниже колена он потерял на полях сражений Второй мировой и теперь скакал на одной ноге, злясь на весь оставшийся мир. Авелю он до смешного напоминал Джона Сильвера из «Острова сокровищ».

Итак, рискуя нарваться на грубость, Авель отправился просить рыболовную сеть.

— Что, идёшь попрошайничать? — опередил его дед стандартным упрёком.

— Деда, мне нужна твоя рыболовная сеть, — быстро, скороговоркой выпалил Авель, будто влетел в пылающий дом, не имея ни секунды лишнего времени.

— Зачем тебе сеть? — грубо спросил дед, тыкая дымящимся окурком в консервную банку, служившую пепельницей. — Что ты ещё задумал?

Авель замялся. Сказать, для чего нужна сеть, означало гарантированный отказ и насмешки. Дед испытующе посмотрел на внука и продолжил:

— Если не хочешь говорить, зачем тебе сеть, то говна тебе на лопате, — произнёс он свою любимую фразу, припасённую для попрошаек из среды внуков.

Авель понял, что здесь дед ему не товарищ, и молча вышел. Подобное обращение было настолько привычным, что у мальчишки даже не возникло желания обидеться. Неудивительно, что Альбано тихо его ненавидел.

— Не расстраивайся, сынок. Что-нибудь придумаем. Если дело начинается с трудностей — значит, всё идёт правильно и оно того стоит. Ценный зверь сам в руки не пойдёт, а больное и никчёмное животное можно взять и без боя, но какой от него прок? Говорю тебе: когда с самого начала всё идёт слишком гладко — жди неудачи в конце. Поверь моему опыту, — подбодрил отец сына.

— У деда в сарае так много сетей, что, если мы возьмём одну, он и не заметит, — предложил мальчуган.

— Нет, мы не будем ничего брать без спроса, — сразу отверг идею Альбано. — Пойдём к Мафусаилу, осмотримся, выберем ветви, на которых поставим бунгало. Там и без сетей ещё много работы.

В тот день отец и сын действительно многое сделали: заготовили жердей и бруса, часть которого пошла на временные конструкции ступеней, лестниц и вспомогательных лесов.

— Не волнуйся, сынок, всё это мы потом уберём, — успокоил он Авеля.

Отдельные ветви пришлось спилить, а их пни могли послужить опорами. Отец, висевший на канате, как акробат, перелетал с ветки на ветку и мелом делал отметки на узловатых суках.

— Где ты этому научился, пап? — спросил изумлённый Авель, глядя, как ловко перемещается отец.

— Бродячий цирк, сынок. Когда я был в твоём возрасте, любил наблюдать за тренировками акробатов. Каждый год цирковая труппа останавливалась в поле за городом, а я бегал туда поглазеть на их мастерство. Так часто к ним приходил, что со временем мне позволили играть с их мальчишками. Я даже хотел убежать из дома, чтобы гастролировать с ними.

— Я не знал, папа. Почему ты не рассказывал мне об этом раньше?

— Не знаю. Случай, наверное, не подворачивался.

Спустя неделю дед позвал внука, окликнув его с веранды, где обычно сидел с папиросой, зажатой в пожелтевших зубах:

— Авель! Иди сюда! — как всегда, в грубоватой манере гаркнул он с высоты крыльца.

— Что, деда? — обрадованно откликнулся мальчуган.

— Иди сюда, я тебе сказал! — заорал дед нетерпеливо.

Несмотря на всю его грубость и скупость, Авель любил деда. Это был его единственный дед. Другой — отец Альбано — исчез на войне, и мальчуган его никогда не видел.

— Вот, возьми, — бросил дед мальчику сетку с шевелившимися в ней крабами. — Свари, пока не сдохли, — процедил он сквозь зубы, удерживавшие дымящуюся папиросу.

Струйки дыма, словно тонкие змейки, вились вокруг лица, исполосованного глубокими морщинами. Он не был стар — ему было лет шестьдесят пять, — но на вид казался все девяносто. От ежедневного пребывания под палящим солнцем в открытом море кожа его состарилась преждевременно, превратившись в тёмную морщинистую поверхность, напоминавшую засохшее яблоко. Лишь пятнистая лысина блестела, как медный глянцевый бок кофейной турки, что всегда стояла перед ним на столе.

— Спасибо, деда! — радостно воскликнул мальчуган, подхватывая крабов на лету.

— Возьми сетку в сарае! — бросил дед ему вдогонку. — Всё равно сгниёт, — пробурчал он себе под нос.

Проходя маленький двор, чем-то напоминавший палубу пиратской посудины, Авель стащил у деда несколько вяленых рыбёшек. Они сушились на длинной штакетине, утыканной гвоздями. Вездесущие злые осы искали, чем поживиться, и даже насквозь просоленная султанка их не отпугивала. Они роились вокруг вяленой рыбы, и ни соль, ни уксус не могли их отвадить.

Не смог пройти мимо и мальчуган. Умиротворённый относительно добрым расположением духа деда, Авель плюхнулся в его гамак и, закрыв глаза, погрузился в свои фантазии. Крабы в сетке всё ещё копошились, пытаясь выбраться. Вспомнив о них, он оставил гамак болтаться в одиночестве и поспешил домой — варить членистоногих.

Глава одиннадцатая

С сетью дело пошло быстрее, ведь теперь Альбано расслабился, не опасаясь за сына, который мог сорваться вниз. Строить решили на уровне трети высоты Мафусаила, что соответствовало приблизительно десяти метрам. Отец выбрал эту высоту не случайно: разместить резиденцию выше было слишком опасно сразу по нескольким причинам. Первая заключалась в том, что возникли бы сложности с подъёмом. Вторая — в том, что продолжающийся рост ветвей мог привести к смещению точек опоры всей конструкции. Пришлось учитывать и фактор ветра: на большой высоте даже такой исполин, как Мафусаил, заметно раскачивал ветви. Десять метров, по расчётам Альбано, было именно тем, что нужно: снизу бунгало трудно заметить, а это тоже являлось одной из важных характеристик.

Отец так увлёкся процессом строительства, что со стороны могло показаться, будто всё это нужно ему самому даже больше, чем сыну. Отчасти так оно и было. Всё начиналось с помощи Авелю, но, войдя во вкус, Альбано решил строить с прицелом на собственную скрытую от посторонних резиденцию в диком лесу. Он хотел, чтобы эта лесная обитель не только служила для детских развлечений, но со временем могла стать местом отдыха и даже убежищем для всей семьи.

Дело в том, что, помимо прочих талантов, Альбано оказался ещё и неплохим художником. В молодости и в начале семейной жизни он много писал акварелью. Его картины заполняли чердак, где в сыром климате медленно тлели и приходили в негодность. Наброски, этюды, карандашные работы лежали в старых чемоданах, пылившихся в полумраке мансарды. Люсия не разделяла его увлечения и недовольно ворчала, пока он не забросил рисование окончательно.

Теперь, строя эту платформу, Альбано предвкушал уединение. Там, высоко над землёй, среди могучих ветвей старого властелина горного склона, перед ним открывался простор. Выросший на равнинах, но живущий в узком ущелье, он так и не смог избавиться от ощущения стеснённости. Подчиняясь подсознательной тяге к пространству, он спроектировал небольшое гнездо, где мог бы бывать и с сыном, и в одиночестве. Оттуда, с террасы, открывался вид на долину и море, уходящее за горизонт. Было ли что-нибудь лучше этой возможности созерцать бесконечность?

Как только оформилась платформа размером четыре на пять метров, дела действительно пошли в гору. Появилась устойчивая опора для ног и полноценная строительная площадка, где уже можно было поставить верстак. Для этой несущей конструкции Альбано решил не экономить и приобрёл добротную половую доску. Как и было задумано вначале, проект осуществлялся в строжайшем секрете. Даже друг и кузен Оливер, по настоянию отца, не был посвящён в тайну.

Постепенно сформировался каркас, и они приступили к обшивке. Жилище, в силу компактных размеров, решили не делить на две комнатушки, как планировали вначале.

— Пусть будет пространство, — сказал отец. — Здесь без него нам всё очень быстро наскучит.

Авель не возражал: отец в совершенстве владел искусством создания жилых помещений. Доски, которые заготовил мальчик, тоже нашли своё применение, хотя основной скелет дома Альбано сформировал из отёсанных ровных стволов, найденных в лесу. Уже с самого начала Авель понял, что без отца и его строительных навыков затея была бы обречена на провал. Даже для такого опытного мастера, как Альбано, осуществить этот замысел оказалось почти невозможным. Лишь благодаря их взрывному энтузиазму и вере в успех дело продвигалось. Бывали и технически сложные моменты, когда отец испытывал неуверенность и желание отказаться от безумной идеи, но признаться в этом сыну ему было стыдно — и строительство продолжалось.

Чтобы подниматься наверх без акробатических трюков, Альбано приладил к стволу винтовую лестницу. Вбивая в дерево стальные штыри и нанизывая на них чурбаки, он шаг за шагом формировал ступени. Сложнее всего оказалось сделать перила. Целый день ушёл лишь на поиски подходящих вариантов крепления балясин. В конце концов Альбано решил высверлить в ступенях гнёзда ручным шнековым буром и забить в них балясины. На эту работу ушло несколько дней.

Самым сложным оставались перила. Изготовить их прямо там, вне столярного цеха, не представлялось возможным. Ни одно дерево не подходило для этой цели: даже самое гибкое всё равно было слишком жёстким и не поддавалось изгибу до нужной дуги. Сначала хотели использовать толстые лианы, но неожиданное решение предложил Авель: взять выброшенные, отслужившие своё корабельные канаты, которых в порту было в избытке. Идея оказалась настолько удачной, что вскоре выяснилось — канаты пригодятся и для других целей. Например, с их помощью можно было надёжно связать между собой ступени.

Когда лестница наконец обрела законченный вид, отец и сын принялись за её маскировку с помощью камуфляжных сетей, которые Авель заблаговременно раздобыл у военных. По замыслу, лестницу, огибавшую ствол, должен был скрыть вездесущий английский плющ. Он уже оплёл почти весь ствол, но свежая конструкция ещё не попала в его власть. Здесь и пригодилась военная сеть. На высоте трёх с половиной метров этот элемент, отнявший у них столько сил и средств, обрывался, делая лестницу недоступной для посторонних. Чтобы попасть на нижнюю ветвь, с которой она начиналась, требовалось взобраться по верёвочной лестнице. Та опускалась сверху с помощью скрытой системы канатов.

Надо сказать, без плюща спрятать этот шедевр их инженерной мысли было бы невозможно. Он стал главным союзником, скрывавшим всё от нежелательных глаз. Поэтому работы велись так, чтобы по возможности не тревожить его.

Помимо прочего, отец предусмотрел и скоростной аварийный спуск. Для этой цели он использовал тонкий стальной трос, который Авель также нашёл у военных. Тот служил растяжкой для радиомачт и оказался как нельзя кстати. После передислокации военных осталось много полезного имущества, и мальчишка быстро понял, какая это удача. Странно было лишь то, что всё это добро просто бросили. Возможно, собирались забрать позже, но, как бы то ни было, Авель вместе с кузеном перетащили в лес всё, что смогли унести.

Среди прочего там оказалось много маскировочных сетей, которые тут же пошли в дело. Из бобин для тросов и прочей полезной утвари Альбано смастерил механизм спуска. С его помощью, надев альпинистский ремень, можно было спуститься менее чем за пять секунд. Обратно трос возвращался под действием несложного механизма с пружиной, заставлявшей вращаться алюминиевую катушку. Ничего магического — устройство работало по принципу измерительной рулетки, которой пользуются строители.

Отец также сделал подъёмник, с помощью которого можно было поднимать наверх тяжёлые грузы. Трос, прикреплённый к параболической антенне, служившей теперь корзиной, при помощи другой бобины с двухступенчатой зубчатой передачей превратился в незаменимого помощника. Стоило особо отметить военных, бросивших всё это добро, так кстати пригодившееся: оборудование было лёгким, из алюминия, выкрашенного в зелёный цвет, что делало устройства почти незаметными. Всё появилось настолько вовремя, что казалось ниспосланным Богом.

Все работы по снятию коры со стволов легли на Авеля. Оставлять её было нельзя, поскольку во влажных условиях древесина быстро приходила в негодность. Помимо жилища, предстояло построить и сделать ещё многое: стол, скамейки, плетёные кресла, кровать. Мальчуган предложил изготовить также качели, скворечники для птиц и накопитель для дождевой воды. Отец хотел соорудить небольшую печь, но опасался, что она может стать причиной пожара. Всё это обустройство решили оставить на будущее, ведь наступала осень — и резиденцию нужно было готовить к сезону дождей.

— Думаю, этого хватит, — сказал отец, откупорив пятилитровую банку олифы. — Справишься с покраской? — Да, конечно, папа, — поспешил заверить его мальчуган.

Альбано понимал, что теперь не скоро вернётся сюда: дома тоже хватало работы. Бросив прощальный взгляд на своё творение, он устало посмотрел на сына. Положив мозолистую ладонь ему на плечо, помолчал и тихо спросил:

— Как мы его назовём?

— Пап, мне этот дом напоминает корабль.

И действительно, прямоугольная постройка с плоской крышей и палубой, по краям которой тянулись перила из швартовочного корабельного каната, напоминала судно. Выступавшая вперёд площадка с такой же защитой словно напрашивалась на это сравнение.

— Назовём его Ковчег, — предложил Альбано.

— Ковчег Мафусаила, — с благоговением произнёс счастливый парнишка.

— Отлично, сынок. Когда будем упоминать его между собой, никто не поймёт, о чём речь, даже мама.

Как ни старались они успеть всё построить за месяц, уложиться в этот срок не удалось. На все работы ушло почти три месяца изнурительного труда — все летние каникулы Авеля. Такие грандиозные усилия, потребовавшие уйму времени, оказалось невозможно скрыть от Люсии. Она быстро смекнула, что отец с сыном что-то утаивают, и потребовала немедленных объяснений.

Пришлось рассказать, что они строили небольшой лесной домик для отдыха и хранения инструмента, необходимого для заготовки дров на зиму. Не сказали лишь одного: что дом этот расположился на огромном дереве, высоко над землёй. Люсия пришла бы в ужас, узнай она, что муж и сын рисковали жизнью ради глупой, с её точки зрения, детской забавы.

«Ты совсем выжил из ума!» — сказала бы она мужу, узнав всю правду.

Глава двенадцатая

Альбано и сын молчаливо сидели на светлой террасе Ковчега. Прошёл целый месяц, прежде чем отец смог выкроить время и навестить их творение. Устроившись в плетёном кресле, он задумчиво созерцал серебристую даль над морским горизонтом. Неподвижно повисли скупые клочки облаков, а в ветвях шелестел тёплый бриз, срывавший пожелтевшие листья. Горные склоны уже облачились в свой золотистый наряд, и местами проступали багровые пятна и алые купины кизила.

Стало немного грустно: прощание с летом было для обоих болезненным. Даже яркая осень — живая палитра художника — не могла унять тоску по уходящей тёплой поре. Было заметно, что отцу не хватает чего-то, что могло бы развеять грусть, которую он прятал глубоко в душе.

— Пап, вы с мамой такие разные… Как случилось, что вы нашли друг друга?

Отец вздохнул и, посмотрев на сына, ничего не ответил.

— Расскажи, как вы с ней познакомились?

— Так же, как и все, сын, — улыбнулся он наконец. — У каждого своя история, но в целом всё одинаково.

— И всё же, пап, как это было? — вдруг оживился мальчик.

— Ладно, — сказал Альбано. — Всё вышло так. Двенадцать лет назад я писал картины. Мне нравилось выходить со своим складным мольбертом на тенистый бульвар и наблюдать за неспешной жизнью гулявших горожан. Я хотел запечатлеть на бумаге каждый момент их бытия и ту обстановку, что их окружала. Мимо меня не спеша проходили самые разные люди, и за короткие мгновения, которые были у меня в распоряжении, я старался перенести увиденное на полотно белоснежного ватмана.

Иногда они останавливались, чтобы взглянуть на мои работы. Те, кто находил на бумаге себя, улыбались. Некоторые просили продать рисунок за небольшую сумму — и я продавал. Кому-то просто дарил.

— А кому ты дарил, папа?

— Тем, кто мне нравился. Чаще — девушкам. Им, молодым и таким хорошеньким, мне было не жалко отдать даже лучшую из моих картин. Мне казалось, что наряду со всем прекрасным, что я стремился передать на бумаге, они — важная часть гармонии, именуемой красотой.