Константа Когана

Михаил Полугаров

Константа Когана

Часть 1. Воронка

Холмы за восемнадцать лет успели зарасти молодым лесом. Берёзки, кривые и цепкие, карабкались по склонам бывшего технопарка, пробивая корнями спекшийся грунт. Но в самом центре, там, где когда-то стоял главный корпус «Нового Пути», жизнь останавливалась. Ровный круг диаметром двести метров – как тарелка, вдавленная в землю великаном.

Воронка напоминала застывший водоворот. Макс Веселов стоял на её краю уже десять минут, вглядываясь в зеркальные изломы, и всё никак не мог отделаться от ощущения, что смотрит в перевёрнутое небо. Глубокая – не меньше семидесяти метров – и почти двести в диаметре, она походила не на взрыв, а на аккуратный срез. Словно исполинской тупой ложкой сняли верхушку холма вместе с лабораторным корпусом, а потом оплавили края до состояния обсидиана. От центра воронки к краям разбегались радиальные трещины, залитые стеклом – след ударной волны, которая всё же успела родиться, прежде чем пространство схлопнулось.

Восемнадцать лет назад тут, говорят, жизнь кипела. «Новый Путь» – корпорация, которая обещала напечатать на орбите город для миллиона человек. У них были нанотехнологии, квантовые компьютеры и команда физиков-теоретиков, собранная со всего мира. А потом раз – и нету. Официальная версия Катаклизма гласила: «террористический акт с применением компактного термоядерного боеприпаса». Но Макс в неё не верил.

– Если бы здесь рванул термояд, – сказал он, ни к кому не обращаясь, – мы бы сейчас стояли по колено в радиоактивном пепле. Нейтронный поток наводит активность в грунте – железо, алюминий, кремний становятся горячими на десятилетия. А тут…

Он щёлкнул детектором, висевшим на поясе. Прибор равнодушно пискнул один раз и затих.

– Фон – восемь микрорентген. Меньше, чем в Москве в гранитном метро. Чисто.

– Ну и наследили ребята, – просипел Лёха, которого за характерный силуэт все звали Пузо. Он покосился на газоанализатор, висевший на ремне поверх засаленной телогрейки. – Фон в норме. Радиоактивных изотопов нет – ни цезия, ни стронция. Активность наведённая – ноль. Смотри, я трещины замерял – ударная волна всё-таки была, но какая-то странная. Короткая. Словно её обрывали на полпути.

– Не было там реактора и бомбы не было, – Макс поправил лямку рюкзака. – Я старые форумы читал, ещё довоенные, архивные копии. Там принтеры стояли. И архивы корпорации. Они не просто город хотели напечатать. Они хотели напечатать самовоспроизводящиеся структуры.

Пузо сплюнул вязкую слюну – вода после Катаклизма стала на вес золота, и организм привык экономить каждый миллилитр.

– Слыхал. Сказки для сталкеров-первогодков. Теперь их амбиции – наша кормёжка. Если сервера уцелели… там же чертежи, технологии. «Росатом» из Москвы по тридцать ходоков в месяц на такие места гоняет.

– Не уцелели, – перебил Макс и ткнул пальцем в центр воронки, где из стекловидной корки торчали сплавленные титановые стойки. – Там температура была выше трёх тысяч градусов. Информация на магнитных носителях – это упорядоченность доменов. При температуре Кюри железо теряет намагниченность. А тут всё расплавилось к чертям.

Он спрыгнул вниз. Подошвы армейских ботинок заскользили по гладкому, как лёд, стеклу. Детектор аномалий молчал – ни тебе остаточного электричества, ни гравитационных ям. Обычно в таких местах пространство «пузырится» ещё десятилетиями. Здесь было пусто. Абсолютно стерильная пустота, словно энергию высосали под ноль, не оставив даже эха.

Макс шёл к центру, где из стекла торчал искорёженный остов главного корпуса. Пять лет он изучал спутниковые снимки, расспрашивал старых сталкеров, собирал обрывки информации. Он приходил сюда восемь раз – и каждый раз центр воронки был пуст.

Но сегодня что-то изменилось.

Два месяца назад здесь сошёл оползень. Весенние воды подмыли край, и огромный кусок спекшегося грунта рухнул вниз, обнажив то, что восемнадцать лет пролежало в каменной могиле.

В самом центре, там, где жар должен был сплавить всё в один монолит, лежал цилиндр.

Макс сначала принял его за обломок арматуры. Но, подойдя ближе, замер. Матово-серый, сантиметров тридцать длиной, с идеально ровными торцами. Ни вмятин, ни следов коррозии. На боку – гравировка: «Опытный образец. Модуль памяти. Проект "Солитон". Инв. № 00001».

– Консервная банка, – хмыкнул Пузо, подходя ближе. – Целая. Как?

Макс опустился на колени. Протянул руку в термоперчатке… и отдёрнул.

– Горячий, – выдохнул он.

Пузо нахмурился:

– Так солнце же…

– Солнце село три часа назад. За это время любой камень здесь остыл до температуры воздуха. А этому – хоть бы хны.

Макс достал инфракрасный термометр, навёл на цилиндр. Прибор показал пятьдесят два градуса.

– Внутри что-то работает, – прошептал он. – Или работало совсем недавно.

Он постучал по цилиндру. Звук был глухим, металлическим, с лёгким звоном.

– Карбид кремния с вольфрамовым напылением, – определил Макс, рассматривая поверхность. – Тугоплавкая керамика. Держит до двух тысяч восьмисот градусов. Сверху – абляционное покрытие: испаряясь, отводило тепло. Они готовились к аду.

– А греется от чего? – Пузо покосился на детектор. – Радиации нет.

– Радиоизотопный генератор на плутонии-238. Он не питал электронику – для неё были отдельные аккумуляторы. Его задача – просто греть контейнер, чтобы кристалл памяти внутри не замёрз и не разрушился от холода за долгие годы. Плутоний распадается до сих пор. Потому цилиндр и тёплый.

Он огляделся. Прямо над цилиндром, в нескольких метрах, нависала титановая балка, чудом удержавшаяся в расплавленном стекле.

– Балка закрывала его от прямого теплового потока. Но главное – смотри сюда.

Он ткнул пальцем в стекло под цилиндром. Оно было не таким, как везде – матовым, пористым, с мелкими пузырьками.

– Здесь был вакуумный зазор. Контейнер стоял на ножках. Они расплавились и рухнули, но вакуум изолировал его от прямого контакта с расплавом. А потом балка упала сверху, создав термос. И пик температуры прошёл за минуты. Ему просто… повезло.

Он попытался приподнять цилиндр. Тот даже не шелохнулся. Пришлось окапывать, долбить зубилом. Только через час, обливаясь потом, они вдвоём выковыряли находку из каменного плена и погрузили в старую армейскую волокушу.

Макс ещё раз взглянул на воронку. Восемнадцать лет назад здесь погибли сотни людей. А за тысячи километров отсюда, в Москве, в больнице без электричества, умирала его жена.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлого не вернуть. А вот будущее… будущее могло лежать здесь, в этом контейнере.

Обратный путь занял весь остаток дня. Пузо постоянно оглядывался, нервно поглаживая автомат.

– Чует моё сердце, не одни мы тут лазили. Спутники у Союза Спасения ещё довоенные работают. Могли засечь тепловую аномалию, когда мы ковырялись.

– Не каркай, – отмахнулся Макс, но про себя отметил: Пузо прав. Надо будет проверить сканеры в бункере.

Часть 2. Вскрытие

Бункер Макса Веселова прятался в старом подземном овощехранилище, переоборудованном ещё до Катаклизма. Тут было электричество от геотермального источника – турбина, крутившаяся от пара горячей воды, – мастерская, заваленная хламом довоенной электроники, и несколько вычислительных станций, которые Макс собирал годами. В углу гудел холодильный агрегат, поддерживающий температуру в криокамере.