Черная ель

Магазин был всё тем же – низкая изба, обшитая дешевым пластиковым сайдингом. Ольга толкнула дверь. Колокольчик звякнул, и этот звук показался оглушительным, как набат. Внутри было относительно тепло. Пахло хлебом, стиральным порошком и кошачьей мочой.

За прилавком, спиной к ней, стояла грузная женщина в синем халате и пуховой жилетке. Тётка Зина. Она что-то пересчитывала, шевеля губами.

– Здрасьте, тёть Зин, – голос Ольги дрогнул.

Женщина замерла. Её широкие плечи напряглись, поднялись к ушам. Она медленно, очень медленно, словно нехотя, повернулась. В её глазах не было узнавания. В них плескался животный, панический ужас.

– Свят, свят, свят… – зашептала она, пятясь назад, пока не уперлась спиной в полки с водкой. Бутылки звякнули друг о друга. – Ты кто? Или… что?

– Тёть Зин, ты чего? Это я, Оля. Морозова. Внучка Машина. Вы меня конфетами в детстве угощали.

Зина прищурилась, вглядываясь в лицо гостьи. Её рука нащупывала что-то под прилавком. Наверное, нож.

– Олька? – она выдохнула, и колени её подогнулись. Она тяжело осела на стул. – Живая?

– Живая, конечно. А какой мне быть? Я же на автобусе приехала.

– Тут всякое ходит, девка. Всякое. Прикидываются. Голоса крадут. Лица воруют. Вчера вон к Петровне муж стучался. А муж-то её уж год как помер.

Ольга подошла к прилавку, положила руки на деревянную поверхность.

– Тёть Зин, что происходит? Степан Ильич меня до деревни везти отказался, как прокаженную. Вы тут трясетесь все.

Зина посмотрела на неё тяжелым, мутным взглядом.

– Ты зачем вернулась? Зачем?!

– Жить приехала.

– Жить… – Зина истерически хохотнула, обнажив золотой зуб. – Здесь не живут, Оля. Здесь доживают. В очереди стоят.

– В какой очереди?

– На корм. Скотина пропадает. Сначала куры, потом овцы. Теперь коровы. Исчезают из запертых сараев. Замки целые, а внутри – пусто. Ни крови, ни следов. Только запах серы остается. А по ночам…

Она перешла на шёпот, наклонившись к Ольге через прилавок. От неё пахло валерьянкой и страхом.

– По ночам они в окна заглядывают. Дышат. Стекло лижут. У них языки длинные, черные. Не ходи в бабкин дом, Оля. Переночуй здесь, в подсобке. Я иконами обставилась, солью порог посыпала. Сюда не сунутся.

– Не могу, тёть Зин, – твердо сказала Ольга, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. – Дом меня ждет. Ключ прислали.