Темное просвещение. Новый интеллектуальный мятеж?

В-третьих, историки и социологи, изучавшие феномен тоталитаризма. Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» (1951) описала, как идеологии, претендующие на научность, могут вести к массовому террору. Збигнев Бжезинский и Карл Поппер предупреждали об опасностях утопического мышления. Ярвин вывернул этот аргумент наизнанку: может быть, сама демократия – это утопия, которая неизбежно ведёт к тирании? Может быть, единственный способ избежать тоталитаризма – отказаться от идеи народного суверенитета и передать власть тем, кто реально способен управлять?

III. Unqualified Reservations: методология блога

В 2007 году Ярвин начал вести блог под названием «Unqualified Reservations» («Оговорки без квалификации» или «Некомпетентные возражения» – игра слов, которую сам Ярвин обыгрывал). Название можно интерпретировать по-разному. С одной стороны, «unqualified reservation» в юридическом английском означает абсолютное, ничем не ограниченное возражение. С другой стороны, «unqualified» означает «не имеющий квалификации», «некомпетентный». Ярвин как бы говорит: я не имею академического права голоса в политической философии, я просто программист, но именно поэтому мои возражения абсолютны.

Первые посты были плотными, трудными, написанными сложным языком, перегруженными отсылками к истории, экономике, теории систем. Ярвин не упрощал для масс. Он писал для тех, кто способен следовать за его мыслью – для таких же, как он, программистов, инженеров, математиков, людей с аналитическим складом ума.

Стиль Ярвина уникален. Он не строит аргументацию как традиционный философ – от посылок к выводам через цепочку силлогизмов. Он скорее предлагает серию концептуальных интуиций, метафор, моделей, которые постепенно складываются в картину. Читатель должен сам собирать эту картину, проверяя каждую деталь на внутреннюю согласованность.

Ключевые темы ранних постов:

1. Критика избирательной демократии. Ярвин утверждает, что демократия не работает, потому что она основана на ложной аналогии между политическим рынком и экономическим. На экономическом рынке потребитель платит за товар своими деньгами и получает непосредственную выгоду или убыток. На политическом рынке избиратель голосует, но цена его ошибки распределяется на всех. Поэтому у него нет стимула быть информированным.

2. Теория «Собора». Ярвин вводит термин для обозначения системы, производящей легитимное знание. «Собор» включает университеты, медиа, фонды, экспертные сообщества. Он не управляется заговором, но самоорганизуется через механизмы карьерного роста, репутации, грантов. Результат – консенсус, который кажется естественным, но на деле является продуктом институциональных фильтров.

3. Метафора государства-корпорации. Ярвин предлагает рассматривать государство как компанию, оказывающую услуги населению. Граждане – это клиенты или акционеры. Правление должно быть передано профессионалам, а не выборным политикам. Монархия или диктатура в этом контексте – просто форма корпоративного управления с одним CEO.

В одном из ранних постов (2008) Ярвин формулирует свой подход так: «Представьте, что вы инженер, которого пригласили починить неработающую машину. Вы смотрите на неё и видите, что у неё квадратные колёса, двигатель внутреннего сгорания работает на дровах, а система охлаждения отсутствует. Вы говорите заказчику: эту машину нельзя починить, её нужно спроектировать заново. Заказчик отвечает: но это же наша любимая машина, на ней ездил ещё мой дед. И вы уходите, понимая, что заказчик обречён. Примерно так я чувствую себя, глядя на демократию».

IV. Что такое неореакция? Манифест 2008 года

В 2008 году Ярвин публикует эссе «What Is Neoreaction?», которое становится манифестом движения. Текст начинается с диагноза современного консерватизма: «Консерваторы слабы, потому что они защищают то, что уже не работает. Они пытаются сохранить институты, которые прогнили изнутри. Вместо защиты старого нужно строить новое».

Ярвин проводит различие между «реакцией» (стремлением вернуться к прошлому) и «неореакцией» (стремлением построить будущее на основе уроков прошлого). «Неореакция – это не желание повернуть время вспять. Это желание учиться у истории, но не быть её пленником. Мы берём лучшее из прошлого – идеи порядка, иерархии, суверенитета – и соединяем их с лучшим из настоящего – технологиями, наукой, инженерным мышлением».

Ярвин перечисляет принципы неореакции:

– Антиэгалитаризм: люди не равны по способностям, и политическая система должна это отражать. Попытки искусственного уравнивания ведут к подавлению лучших и поощрению худших.

– Антидемократизм: демократия – худшая форма правления, потому что она вознаграждает демагогов и наказывает компетентных. «Демократия – это механизм, который гарантирует, что общество никогда не будет делать то, что нужно, если это не нравится избирателям прямо сейчас».

– Приоритет порядка над свободой: без порядка свобода невозможна, но порядок может существовать без свободы. В хаосе свобода превращается в право сильного.

– Легитимность через эффективность: правительство должно быть легитимным не потому, что его выбрал народ (который некомпетентен), а потому, что оно хорошо работает. Эффективность – единственное моральное оправдание власти.

– Иерархия как естественный закон: любая сложная система требует иерархии, попытки её отменить ведут к скрытой и неэффективной иерархии (бюрократии, олигархии).

В этом манифесте уже видны все основные темы, которые будут развиваться в последующие годы. Ярвин не предлагает конкретной политической программы, но задаёт направление мысли. Он скорее хочет изменить способ мышления о политике, чем предложить готовые рецепты.

Эссе вызвало оживлённую дискуссию в блогосфере. Одни читатели восприняли его как интеллектуальную провокацию, другие – как откровение. Появились последователи, начавшие применять терминологию Ярвина в собственных текстах. Сложилось ядро сообщества, которое позже назовут «неореакционерами» или NRx.

V. Интеллектуальные источники: от Платона до Ницше

Чтобы понять Ярвина, нужно увидеть его в контексте истории политической философии. Его антидемократизм имеет глубокие корни, и он сознательно встраивает себя в эту традицию, хотя и переосмысливает её в современных терминах.

Платон в «Государстве» дал классическую критику демократии как власти толпы, неспособной к разумному управлению. Он описывал, как демократия, освободив людей от всяких ограничений, неизбежно ведёт к тирании: люди, уставшие от хаоса, отдают власть сильному лидеру. Платон предлагал передать власть философам – тем, кто знает, что такое благо. Ярвин модернизирует этот аргумент: философы сегодня – это не любители мудрости, а эксперты, инженеры, программисты, те, кто понимает, как устроены сложные системы.

Аристотель в «Политике» различал правильные и неправильные формы правления. Демократия для него была неправильной формой, потому что она служит интересам бедных, а не общему благу. Правильная форма – полития, где власть принадлежит среднему классу. Ярвин не верит в средний класс, но согласен с Аристотелем в том, что демократия ведёт к тирании.

Фукидид, описывая Пелопоннесскую войну, показал, как афинская демократия принимала катастрофические решения под влиянием демагогов. «История» Фукидида – это учебник по тому, как коллективная глупость может разрушить даже самую процветающую державу.

Гоббс в «Левиафане» (1651) утверждал, что единственная альтернатива анархии – абсолютный суверен. Люди должны отказаться от своих прав ради мира и безопасности. Гоббс был одним из первых, кто предложил механистическую модель государства, рассматривая его как искусственного человека (Левиафана), созданного для поддержания порядка. Ярвин заимствует эту механистическую метафору и доводит её до логического конца: государство – это машина, которую можно спроектировать и оптимизировать.

Локк и либеральная традиция, напротив, для Ярвина – часть проблемы. Локк заложил основы теории естественных прав и народного суверенитета, которые Ярвин считает ошибочными. Но Ярвин заимствует у Локка идею о том, что правительство должно служить интересам управляемых – только понимает он эти интересы иначе.

Юм, с его скептицизмом и критикой рационализма, ближе Ярвину. Юм показал, что разум не может быть основой морали и политики, что обычаи и традиции играют ключевую роль. Ярвин согласен с критикой рационализма, но не принимает юмовского консерватизма.

Ницше с его критикой морали рабов и апологией аристократических ценностей – ещё один важный источник. Ярвин редко цитирует Ницше прямо, но его антиэгалитаризм глубоко ницшеанский. Массы неспособны к творчеству, они только разрушают. Будущее принадлежит тем, кто способен подняться над стадом. «Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком», – писал Ницше. Ярвин не говорит о сверхчеловеке, но говорит о когнитивной элите, которая должна править.

Шпенглер с его циклической теорией истории и диагнозом упадка Запада также повлиял на Ярвина. Но Ярвин не принимает шпенглеровского пессимизма: он верит, что упадок можно обратить вспять, если правильно спроектировать политические институты.

Хайек и его концепция спонтанного порядка – ещё один важный источник. Ярвин заимствует у Хайека критику конструктивистского рационализма, но отвергает его веру в то, что спонтанный порядок рынка и демократии всегда лучше сознательного проектирования. Демократия, по Ярвину, – это не спонтанный порядок, а плохой конструкт.

VI. Практический поворот: Urbit и технологический суверенитет

В 2010-х годах Ярвин сосредоточился на проекте Urbit – платформе для персональных серверов, которую он разрабатывал вместе с группой программистов. Urbit задуман как альтернатива существующей интернет-архитектуре, где пользователи не владеют своими данными, а зависят от крупных платформ.

Идея Urbit родилась из наблюдения, что современный интернет построен на модели «клиент-сервер», где серверы принадлежат крупным корпорациям, которые контролируют данные и взаимодействия пользователей. Это создаёт зависимость и уязвимость: пользователь не может перенести свои данные с одной платформы на другую, не может контролировать алгоритмы, которые определяют, что он видит, не может защитить свою приватность.

Urbit предлагает иную модель: каждый пользователь имеет свой персональный сервер (urbit), который принадлежит ему, работает на его оборудовании или в облаке по его выбору, и взаимодействует с другими персональными серверами напрямую, без центральных посредников. Данные хранятся у пользователя, идентичность привязана к криптографическому ключу, коммуникации шифруются.

Философия Urbit глубоко неореакционна. Каждый пользователь получает уникальную цифровую идентичность (pier), которая принадлежит ему, а не платформе. Система устроена так, что её невозможно заблокировать извне. Это – реализация идеи суверенитета на технологическом уровне.

Ярвин не скрывает политического измерения проекта. В интервью он говорит: «Urbit – это способ создать пространство, свободное от контроля „Собора“. Если вы не контролируете свою инфраструктуру, вы не свободны. Мы даём людям инструменты для суверенного существования в цифровом мире».

Интересно, что Urbit финансировал Питер Тиль – сооснователь PayPal, один из самых влиятельных инвесторов Кремниевой долины, также известный своими нелиберальными взглядами. Тиль публично заявлял, что «свобода и демократия больше не совместимы». В 2009 году он написал эссе «The Education of a Libertarian», где утверждал, что либертарианцы должны искать убежища от политики в технологиях, создавая альтернативные пространства существования.

Тиль не только финансировал Urbit, но и поддерживал другие проекты, связанные с неореакционной мыслью. Он основал фонд Thiel Foundation, который выдаёт гранты молодым предпринимателям, предлагающим им бросить учёбу и заниматься стартапами. В числе получателей грантов были создатели криптовалют, биотехнологических компаний и других проектов, бросающих вызов существующим институтам.

Связь между технологическим предпринимательством и неореакцией становится всё более очевидной. Многие техно-предприниматели разделяют основные постулаты NRx: разочарование в демократии, веру в иерархию компетенций, убеждение, что технологии могут создать лучший мир, чем политика. Для них Urbit – не просто стартап, а воплощение альтернативного видения будущего.

VII. Влияние и критика

Идеи Ярвина распространялись далеко за пределы узкого круга его блога. К началу 2010-х годов термин «Собор» вошёл в лексикон многих консервативных и либертарианских комментаторов. Питер Тиль, Стив Бэннон (главный стратег Белого дома при Трампе), некоторые техно-предприниматели ссылались на Ярвина или использовали его концепции.

В 2016 году журнал The Atlantic опубликовал статью о неореакции, представляя Ярвина как одного из главных идеологов движения. В 2017 году The Guardian выпустил большой материал о «тёмном просвещении», вызвавший широкую дискуссию. Ярвин оказался в центре внимания, хотя сам он продолжал вести относительно замкнутый образ жизни, сосредоточившись на разработке Urbit.

Критики указывают на несколько проблем в мышлении Ярвина.

Во-первых, элитизм. Ярвин предполагает, что существует группа «компетентных», которая может и должна править. Но кто определяет компетентность? Сам Ярвин? Рынок? Тесты IQ? Исторический опыт показывает, что элиты склонны закрываться и воспроизводить себя, независимо от реальных заслуг.

Во-вторых, недооценка демократических институтов. Ярвин видит только недостатки демократии, но игнорирует её достижения: мирную смена власти, защиту меньшинств, обратную связь между обществом и правительством. Да, демократия несовершенна, но альтернативы, предлагаемые Ярвином, исторически вели к гораздо худшим результатам.

В-третьих, технологический детерминизм. Ярвин верит, что технология может решить политические проблемы. Но технология сама по себе нейтральна: она может служить и освобождению, и контролю. В руках авторитарного правительства те же инструменты, которые Ярвин предлагает для освобождения, станут инструментами порабощения.

В-четвёртых, игнорирование коллективных действий. Модель государства-корпорации предполагает, что люди могут свободно выбирать юрисдикции, как выбирают компании. Но в реальности люди привязаны к месту рождения, языку, культуре, семье. Мобильность – привилегия элит, а не масс.

Несмотря на критику, Ярвин остаётся одной из ключевых фигур в интеллектуальном ландшафте XXI века. Его идеи продолжают обсуждаться, влиять на техно-элиту и проникать в политический дискурс. Он создал язык для описания проблем, с которыми сталкивается либеральная демократия, и предложил радикальные, хотя и опасные, пути их решения.

VIII. Ярвин и традиция политического реализма

В более широком смысле Ярвин продолжает традицию политического реализма, идущую от Макиавелли и Гоббса через Карла Шмитта к современным теоретикам международных отношений. Реализм утверждает, что политика – это сфера власти, конфликта и интересов, а не морали и идеалов. Государства действуют исходя из своих интересов, а не из абстрактных принципов. Демократическая риторика о правах человека и народном суверенитете часто служит прикрытием для эгоистических интересов элит.

Ярвин доводит реализм до логического предела: если политика – это всегда борьба за власть, то зачем притворяться, что это не так? Зачем сохранять демократический фасад, если реальная власть принадлежит бюрократии, корпорациям и медиа? Лучше признать это открыто и строить систему, основанную на реальности, а не на иллюзиях.

Но здесь возникает парадокс. Ярвин критикует демократию за её иллюзорность, но его собственная модель государства-корпорации тоже основана на иллюзиях – иллюзии, что можно найти объективный критерий компетентности, что элиты будут служить общему благу, что технология решит все проблемы. История показывает, что концентрация власти без демократического контроля ведёт к злоупотреблениям, даже если у власти находятся «компетентные».

IX. Заключение

Кёртис Ярвин – фигура сложная и противоречивая. Его можно рассматривать как симптом кризиса либеральной демократии, как интеллектуального провокатора, заставляющего переосмыслить основания политического порядка, или как опасного мыслителя, чьи идеи могут быть использованы для оправдания авторитаризма.

В любом случае, его значение выходит за рамки узкого круга неореакционеров. Он создал концептуальный аппарат («Собор», государство-корпорация, patchwork), который вошёл в политический дискурс и используется далеко за пределами его движения. Он показал, как инженерное мышление может быть применено к политике, и это само по себе интересно.

Главный урок, который можно извлечь из работ Ярвина, – необходимость критического отношения к демократическим институтам. Они не священны, они не совершенны, они могут и должны улучшаться. Но улучшение не означает отказ от демократии в пользу технократии. Оно означает поиск новых форм участия, новых механизмов контроля, новых способов сочетания эффективности и легитимности.

Ярвин прав в своей критике, но ошибается в своих рецептах. И в этом – его ценность для политической философии.

Глава 2. Ник Лэнд: философ ускорения

I. Биография мысли: от французских мыслителей к кибернетике

Ник Лэнд родился в 1962 году в графстве Суррей, Англия, в семье среднего класса. Его ранние годы прошли в атмосфере послевоенной Британии, когда страна постепенно осознавала утрату имперского статуса и вступала в эпоху социальных и культурных трансформаций. Образование Лэнд получил в Университете Эссекса, который в 1980-е годы был одним из центров континентальной философии в Великобритании. Здесь он изучал философию под руководством видных представителей постструктурализма и феноменологии.

В Эссексе Лэнд погрузился в работы французских мыслителей: Деррида, Лиотар, Делёз, Гваттари, Фуко. Это было время, когда англо-американская философия только начинала открывать для себя континентальную традицию, и Эссекс играл ключевую роль в этом процессе. Лэнд защитил диссертацию по философии Деррида и раннего Делёза, показав глубокое понимание их идей, но также и критическое отношение к ним.

В начале 1990-х Лэнд переехал в Уорикский университет, где вместе с философом Сэди Плант основал Кибернетический исследовательский центр культуры (CCRU – Cybernetic Culture Research Unit). Формально это была исследовательская группа в рамках философского факультета, но фактически она превратилась в нечто гораздо более радикальное – место, где стирались границы между академической философией, научной фантастикой, оккультизмом, теорией технологий и художественным экспериментом.

CCRU просуществовал с 1995 по 2003 год (хотя сам Лэнд покинул университет в 1998-м). За это время через него прошли десятки исследователей, художников, писателей, программистов. Среди участников были будущие известные теоретики: Марк Фишер (позже прославившийся как автор концепции «капиталистического реализма»), Анна Гринслэд, Робин Маккей, Люсьена Пэризи и другие. Группа издавала журнал «Abstract Culture», проводила конференции и семинары, на которых обсуждались самые разнообразные темы: от шизоанализа Делёза до киберпанка Уильяма Гибсона, от теории катастроф до ужасов Лавкрафта, от ускорения технологической сингулярности до оккультных практик.

Атмосфера CCRU была уникальной для академической среды того времени. Участники не только анализировали тексты, они пытались создать новый язык для описания реальности, которая, по их мнению, ускользала от традиционных категорий. Они писали коллективные тексты под псевдонимами, устраивали перформансы, экспериментировали с изменёнными состояниями сознания. Всё это делало группу маргинальной в глазах университетского руководства, но невероятно влиятельной в узких кругах.

В 1998 году Лэнд покинул академию. Обстоятельства его ухода до сих пор остаются предметом спекуляций. Одни говорят о конфликте с администрацией, недовольной неакадемическим характером деятельности CCRU. Другие упоминают о внутреннем кризисе, возможно связанном с наркотической зависимостью (слухи о которой Лэнд никогда не подтверждал, но и не опровергал). Третьи видят в этом сознательный выбор: Лэнд решил, что академия слишком ограничивает его мысль, и ушёл в свободное плавание.

Как бы то ни было, уход из университета стал для Лэнда не концом, а началом новой фазы творчества. Освобождённый от институциональных ограничений, он мог писать так, как хотел – без оглядки на рецензентов, без необходимости следовать академическим конвенциям. Его стиль стал ещё более радикальным, афористичным, поэтичным. Он публиковал тексты в интернете, в небольших издательствах, распространял их через самиздат.

В 2010-х годах интерес к Лэнду начал расти. Его ранние работы были переизданы, появились критические исследования, он стал давать интервью и участвовать в конференциях (хотя и редко). В 2018 году вышел сборник его избранных работ «Fanged Noumena» под редакцией Робина Маккея и Рэя Брассье, который познакомил с его философией широкую аудиторию. Сегодня Лэнд считается одним из самых оригинальных и провокационных мыслителей современности, хотя его влияние остаётся нишевым.

II. Философские корни: Делёз, Гваттари и шизоанализ

Основное влияние на Лэнда оказали Жиль Делёз и Феликс Гваттари, особенно их двухтомник «Капитализм и шизофрения»: «Анти-Эдип» (1972) и «Тысяча плато» (1980). От них Лэнд взял концепцию «детерриториализации» – процесса, в котором потоки желания, капитала, информации вырываются из любых фиксированных структур, разрушая границы и иерархии.

Делёз и Гваттари рассматривали капитализм как уникальную историческую формацию, которая в отличие от всех предыдущих обществ, стремится к постоянной детерриториализации. Традиционные общества кодировали потоки желания, привязывая их к территориям, родственным связям, религиозным верованиям. Капитализм раскодирует эти потоки, превращая всё в товар, всё в абстрактную стоимость. Он разрушает традиции, общности, идентичности, но одновременно создаёт новые формы кодирования – через деньги, через рынок, через государство.

Для Делёза и Гваттари этот процесс амбивалентен. С одной стороны, капитализм освобождает желание от архаических ограничений, создавая условия для новых, более свободных форм существования. С другой стороны, он подчиняет это освобождённое желание абстрактному закону стоимости, создавая новые формы порабощения. Задача революционной политики, по их мнению, состоит в том, чтобы ускорить детерриториализацию, но направить её в русло освобождения, а не нового закрепощения.

Лэнд заимствует эту концепцию, но радикализирует её до неузнаваемости. Для него детерриториализация не амбивалентна, а однозначна: это процесс, который ведёт к уничтожению всего человеческого. Капитализм, технология, наука – это машины, которые работают по своей логике, независимо от человеческих желаний. Они не служат освобождению человека, они служат собственному самовозрастанию. Человек для них – лишь временный носитель, переходная форма.

Лэнд также заимствует у Делёза концепцию «машин» – любых систем, производящих что-либо: заводы, школы, языки, желания. Машины соединяются друг с другом, образуя «машинные сборки». Человек – тоже машина, но машина устаревшая, неэффективная, слишком медленная. На смену ей идут новые машины – цифровые, алгоритмические, автономные. Процесс эволюции – это процесс замены старых машин новыми.

В отличие от Делёза, который сохранял некоторый оптимизм в отношении возможностей человеческого творчества, Лэнд настроен апокалиптически. Для него «шизоанализ» – не терапия, а диагноз неизлечимой болезни. Человек – это ошибка, которая будет исправлена ходом эволюции.

III. Акселерационизм: теория и практика

Акселерационизм – центральная концепция Лэнда, которая принесла ему известность и породила целое течение мысли. Термин возник в марксистской традиции для обозначения стратегии ускорения капиталистических противоречий с целью приблизить революцию. Ещё в 1960-х годах некоторые левые мыслители (например, Андре Горц) предлагали не бороться с автоматизацией, а ускорять её, чтобы сократить рабочее время и освободить людей для творчества.