Майами 1957

Егор Восточный

Майами 1957

“Глава 1. трезвый вечер”

Майами, 1957 год. Район Литтл-Гавана. Бар «У Томми».

Воздух в баре «У Томми» напоминал теплый бульон – такой же густой, мутный и настоявшийся на всём, что в него бросили. Лопасти потолочного вентилятора с усилием разрезали этот бульон, перегоняя с места на место запахи дешевого виски, пота, женских духов «Emeraude» и табачного дыма, который слоями оседал на липкой стойке.

За столиком у окна, откуда открывался вид на залитую неоном Двадцать седьмую авеню, сидели двое. Март Бливик откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука. Бежевый тропический костюм сидел на нём мешковато – за последний месяц он скинул фунтов пять, сам не зная почему. То ли от духоты, то ли от мыслей, которые грызли его изнутри.

Напротив него развалился Лео Стоун. Лео был похож на медведя, которого нарядили в человека: широкие плечи, крупная голова с залысинами и вечно мокрая от пива нижняя губа. Он работал страховым агентом и ненавидел свою работу ровно настолько, чтобы пить каждый вечер. Лео был единственным человеком, с кем Март мог молчать, не чувствуя неловкости, и говорить, не боясь, что его осудят.

– Ты посмотри на это, – Лео ткнул пальцем в маленький экранчик телевизора над баром. Там мелькали черно-белые фигуры боксеров. – Ты посмотри на этого клоуна! Он держит руки на поясе, как девица на выданье. Март, ты же на бокс отдал пять лет жизни! Как ты можешь сидеть с таким лицом, будто мы смотрим на таблицу умножения?

Март лениво повернул голову к экрану. Короткий удар, уход, клинч. На ринге двое парней делали вид, что ненавидят друг друга, хотя на самом деле просто отрабатывали гонорар.

– Я отдал пять лет жизни не боксу, Лео. Я отдал их мистеру Ковальски и его вонючему залу на углу Флаглер и Майами-авеню. А бокс… – Март сделал глоток бурбона, – бокс – это просто способ, которым я пытался не сдохнуть от скуки в этом городе.

– Не сдохнуть от скуки? – Лео фыркнул, обдав столик крошками соленого кренделька. – Тебя послушать, так ты старик, от которого жена ушла. Тебе двадцать семь, у тебя значок в кармане, и ты можешь засадить любому хулигану так, что его бабушка в Чикаго икнет. А ты сидишь, киснешь.

– Засадить – это не профессия. Это печальная необходимость, – Март поймал взгляд официантки, китаянки с грустными глазами, и показал два пальца: повторить. – Вот смотри. Тот, в красных трусах, что справа. Он пропустит апперкот через минуту. Смотри.

Лео уставился в экран, забыв про пиво. На ринге боксер в синих трусах сделал ложный замах, парень в красных дернулся, открыв подбородок, и ровно через минуту, словно по заказу, тяжелая перчатка встретилась с его челюстью. Красные трусы рухнули на настил, как мешок с картошкой.

– Чёрт! – Лео восхищенно хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть стаканы. – Как ты это делаешь? Ты что, ставишь на них? Ты же коп! Это нечестно!

– Я не ставлю. Я просто вижу, – Март пожал плечами, принимая свежий стакан от грустной официантки. – Он уставал. Он начал дышать ртом еще во втором раунде. Когда человек дышит ртом, он думает хуже. А когда он думает хуже, он ждет, когда закончится раунд, а не защищает голову. В этом весь бокс.

– В этом вся жизнь, – философски заметил Лео, допивая свое пиво. – Ты слишком много анализируешь, Марти. Ты когда-нибудь пробовал просто жить? Ну, знаешь, как все? Жениться, завести собаку, купить дом в пригороде, чтобы газон косить по выходным?

– Чтобы газон косить, надо иметь жену, которая будет пилить меня за то, что я его не кошу, – усмехнулся Март, но усмешка вышла кривой. – Нет уж. С меня хватит моего участка. Там, по крайней мере, трава не растет. Один песок да окурки.

– А ты переезжай к нам в Корал-Гейблс, – Лео оживился. – У нас там тихо. Соседи – приличные люди. Никто никого не режет по ночам. Утром встаешь – птички поют.

– И что мне там делать? Сидеть на веранде, пить лимонад и ждать, когда у кого-нибудь из этих "приличных людей" сперут машину? Нет, спасибо. Я люблю, когда город дышит мне в лицо перегаром. Это честно, по крайней мере.

Разговор тек медленно, как смола. Они вспомнили старых знакомых, поругали мэра, обсудили новую машину Лео – «Шевроле Бель Эйр» небесно-голубого цвета. Март слушал вполуха. Он любил Лео за эту его способность говорить о ерунде так, будто это вопрос государственной важности. Это успокаивало.

–…а она мне говорит: "Мистер Стоун, если я умру от рака, моя дочь получит выплату?". Я говорю: "Мэм, если вы умрете от рака, ваша дочь получит столько денег, что сможет купить маленький остров". А она: "А если меня машина собьет?". Я говорю: "Мэм, если вас собьет машина, то тут уже вступает в силу пункт…".

– Лео, – перебил его Март, глядя в окно на проезжающий мимо «Плимут» с облупившейся краской. – А ты помнишь, как мы в детстве лазили на стройку на Бискайн-бульвар?

Лео замер с открытым ртом.

– На стройку? – переспросил он. – Это когда нам было… лет по десять? Ты, я и Джимми?

– Ага.

– Ещё бы я не помнил. Джимми тогда сорвался с балки, чуть руку не сломал. А ты его поймал за шкирку, как котенка. Боже, Март, я думал, нам тогда всыплют по первое число. А пришел прораб, посмотрел на нас, дал Джимми яблоко и сказал, чтоб мы валили, пока он не вызвал полицию. – Лео хохотнул, но потом посерьезнел. – А где он сейчас, Джимми? Я его сто лет не видел.

Март промолчал. Джимми Кроуфорд. Его лучший друг детства. Они вместе ловили рыбу с пирса, вместе получили свои первые синяки в драке с мальчишками из квартала напротив, вместе мечтали уехать из Майами в Нью-Йорк. А потом Джимми уехал. В сорок пятом. Воевать с японцами. Вернулся он другим. Молчаливым, дерганым. А через два года его нашли в переулке с пулей в затылке. Ограбление, сказали тогда в полиции. Март, который только начинал свою карьеру в участке, не поверил ни на секунду. Но дело закрыли.

– Уехал, – коротко ответил Март и залпом допил виски. – Давай-ка ещё по одной. За Джимми.

Лео понял, что ляпнул лишнего. Он хлопнул Марта по плечу своей тяжелой ладонью.

– Давай. За Джимми.

Они пили молча. Телевизор над баром теперь показывал какую-то программу с танцующими девушками в перьях. Стрелка часов неумолимо ползла к полуночи.

Когда Март в очередной раз попытался прицельно попасть сигаретой в пепельницу и промахнулся, Лео решил, что на сегодня хватит.

– Всё, брат. Я пас, – Лео поднялся, едва не опрокинув стул. – Мне завтра утром впаривать страховку одной старой карге, которая видит лучше, чем я после двух банок. Ехать надо.

– Ехать, – эхом отозвался Март, с удивлением обнаруживая, что ноги стали ватными. Он взял себя в руки, бросил на стол пару купюр – щедро, с лихвой.

Они вышли на улицу. Ночной Майами встретил их стеной влажного тепла, которая была даже гуще, чем воздух в баре. Где-то вдалеке играла музыка, слышались пьяные крики и визг тормозов.

У самого выхода, прислонившись к побитому «Форду», стояла троица парней в кожаных куртках, явно почувствовавших себя хозяевами жизни. Один из них, с наглой рожей и сигаретой в углу рта, окинул Марта взглядом с ног до головы.

– Эй, ковбой, – процедил он, – часы не потеряй по дороге. А то за твою рожу даже ломбард десяти центов не даст.

Лео напрягся, сжав кулаки. Март остановился. В голове шумело, внутри плескалась злость, та самая, глубинная, которая копилась годами. Он сделал шаг к парню.

– Ты что-то сказал? – голос Марта был тихим и ровным. Страшным голосом.

Парень моргнул. Он ожидал или испуга, или агрессии, но не этого ледяного спокойствия. Взгляд Марта, привыкший замечать мельчайшие детали на месте преступления, сейчас просвечивал хулигана насквозь: дешевые ботинки, грязные ногти, трусость в глазах.

– Валите отсюда, – коротко бросил Март. – Пока я не вспомнил, что я полицейский, и не проверил у вас документы. Уверен, что у кого-то из вас найдутся проблемы покрупнее, чем мои часы.

Секунду висело напряжение. Лидер шпаны хотел что-то возразить, но двое других, поумнее, уже тянули его за рукав. Проблемы с копами им были не нужны.

– Пошли, пошли, – зашипели они. – Не связывайся.

Троица нехотя растворилась в темноте. Лео выдохнул.

– Ну ты и псих, Март. Их же трое было.

– Трое трусов, – поправил его Март, чувствуя, как адреналин выветривает остатки хмеля. – Ладно, иди уже. Страховой магнат.

– Точно довезешь себя сам? Может, такси?

– Я в двух кварталах. Дойду. Проветрюсь.

Они попрощались. Лео полез в свою небесно-голубую мечту, а Март зашагал по тротуару, засунув руки в карманы.

Город гудел. Мимо проносились такси, сверкали витрины закрытых магазинов. С каждым шагом мысли Марта утекали всё дальше от сегодняшнего вечера.

Джимми.

Запах свежего бетона на той стройке. Соленый ветер с залива, когда они втроем сидели на пирсе, свесив ноги над водой, и врали друг другу про пойманную рыбу. Мать Джимми, миссис Кроуфорд, которая всегда угощала их свежим печеньем, пахнущим корицей и домом. Теплый, липкий песок на пляже, где они гоняли мяч, пока не падали от усталости.

Джимми смеялся громче всех. Джимми никогда не унывал. А потом он вернулся с той войны и перестал смеяться совсем. Март вспомнил его глаза в последнюю их встречу – пустые, как у стеклянной рыбы.

Почему он не смог ему помочь? Почему полиция не стала копать глубже?

Вопросы, на которые не было ответов, впивались в виски острее любого похмелья. Март поймал себя на мысли, что слишком много думает о прошлом. Наверное, это признак того, что настоящее не очень радует.

Он свернул в свой переулок. До койки в его дешевой квартире оставалось метров сто. Ноги гудели, голова приятно кружилась. Он поймал себя на мысли, что, несмотря на тоску по Джимми, этот вечер был хорош. Лео – хороший друг. Драка не случилась. А завтра… завтра он не идет на работу.

«Чёрт с ним, с этим участком. С лейтенантом Харрисом, который дышит перегаром мне в затылок. С бумажной работой. Заслуженный выходной».

Он вспомнил, как утром звонил в участок и хриплым голосом отрабатывал "желудочный грипп". Врать он умел. За пять лет работы детективом насмотрелся на врунов всех мастей и сам научился неплохо.

«Не зря взял больничный. Точно не зря. Посплю до обеда, потом схожу…».

Мысли путались, склеивались в липкую ленту. Он не заметил, как остановился посреди тротуара, глядя на мутные звезды сквозь кроны пальм.

«…схожу на пляж. Давно не был на пляже. Ещё… ещё с Джимми…».

Теплая волна накрыла его с головой. Он почувствовал невероятную, всепоглощающую усталость. Не физическую – душевную.

Март сделал ещё шаг, потом второй. Мир качнулся. Он оперся рукой о шершавую стену какого-то склада, пытаясь удержать равновесие. Звезды над головой поплыли в бешеном хороводе.

«Надо дойти… дойти до кровати… всего ничего…».

Он задумался о том, что завтрашний день принадлежит только ему. Ни трупов, ни допросов, ни вранья. Только он и океан. Это было так приятно, так правильно.

Март Бливик даже не понял, в какой момент его ноги подкосились. Он просто почувствовал, как асфальт стремительно приближается к лицу. Последней мыслью, пронесшейся в голове, была: «Не зря. Точно не зря…».

Сознание погасло раньше, чем его тело коснулось земли. Он вырубился мгновенно, провалившись в глубокую, черную, бездонную пустоту, не успев даже испугаться.

“Глава 2. Утренние тени”

Рассвет в Майами наступал неохотно, словно ленивый пьяница, которого пытаются вытолкать из бара. Сначала небо над Атлантикой наливается бледно-лиловым, потом сквозь дымку проглядывает оранжевый край солнца, и город начинает потеть. Влажность поднимается вместе с солнцем, обволакивая пальмы, неоновые вывески и помятые машины у тротуаров липким одеялом.

В четыре сорок пять утра, когда большинство нормальных людей ещё видели десятые сны, а ночные гуляки только начинали искать, где бы досыпать, в дешёвом многоквартирном доме на углу Флаглер и Третьей улицы горел свет в окне третьего этажа.

В комнате, пропахшей сыростью и дешёвым виски, двое мужчин сидели за шатким карточным столиком. На столе, кроме двух пустых стаканов и пепельницы, горой возвышались пачки долларов – мятые, перетянутые резинками, кое-где торчали уголки купюр. Деньги были не новенькие, не из банка – такие пахнут потом, кровью и чужим отчаянием.

Тот, что сидел слева, был долговязым, с длинными нервными пальцами, которые постоянно что-то перебирали – то сигарету, то край пачки. Звали его Винни. Второй – коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками, которые, казалось, никогда не моргали. Он был известен в узких кругах как Тони-Лом.

Винни аккуратно разложил перед собой несколько пачек, словно раскладывал пасьянс. Тони-Лом просто сгребал их в кучу, не считая.

– Слушай, Винни, – Тони загасил окурок в пепельнице, где уже дымилась целая рота таких же. – Я тебя умоляю, хватит с ними в игры играть. Просто скажи: сколько?

– Сто двенадцать, – не глядя, ответил Винни, продолжая перебирать пачки. – Сто двенадцать тысяч. Плюс-минус погрешность на те пачки, что ты уже успел помять своими граблями.

– Мои грабли, между прочим, эти деньги и принесли, – беззлобно огрызнулся Тони. – Ладно, хорош считать. Куда их теперь? Не в банк же нести.

– В банк? – Винни поправил очки, смерив напарника взглядом, каким смотрят на нашкодившего щенка. – Тони, ты гений. Придём в банк, скажем: "Здравствуйте, мы неизвестные личности с чемоданом наличных, положите нам на счёт, пожалуйста". Нас там уже полиция будет ждать раньше, чем мы очередь займём.

– А я что? Я ничего, – Тони поднял руки. – Я просто спросил. Думать – это по твоей части. Я – человек простой. Сказали взять – взял. Сказали принести – принёс. Теперь твоя очередь говорить, что дальше.

Винни вздохнул, потёр переносицу. Очки съехали набок, он поправил их.

– Значит, так. Хранить здесь нельзя. Квартира съёмная, на левых людей. Рано или поздно хозяин нагрянет или соседи стукнут. В машине – летом жара, резина плавится, запах пойдёт, да и менты тормознут – сразу вопросы. Надо найти место, где никто не будет искать, но мы сможем забрать в любой момент.

– Тайник? – оживился Тони. – Я знаю одно место. У меня друг держит гараж на Олимпия-Хайтс…

– Нет, – отрезал Винни. – Друзья – это первые, кто сдаст, когда припрёт. Или когда узнают, сколько там. Нет. Надо нейтральное. Ничейное.

Он встал, подошёл к окну, отдёрнул грязную штору. Внизу уже начинала просыпаться улица. Где-то загремел мусоровоз.

– Смотри, – Винни указал вниз. – Видишь тот переулок, за рестораном «Эль-Рэй»?

Тони подошёл, встал рядом. Захрустела под ногами рассыпанная шелуха от семечек.

– Ну?

– Там есть старый ледник. Ещё с тех времён, когда ресторан свой лёд делал. Сейчас заброшен, никому не нужен. Я вчера специально проверил: пол там двойной, под досками яма. Сухо, темно. Заложить туда – сто лет не найдут.

– А если ресторан решат сносить? – Тони нахмурился.

– Не решат. У него хозяин в тюрьме сидит за неуплату налогов. Документы зависли, процесс идёт. Ещё года два точно никого не будет, – Винни говорил уверенно, как человек, который привык просчитывать всё на три хода вперёд.

Тони почесал затылок, переваривая информацию.

– А упаковать как? В кульки? Мыши съедят.

– Тони, иногда ты меня удивляешь. Не мыши, а крысы. Но я подумал, – Винни подошёл к своему саквояжу, вытащил оттуда свёрток. – Клеёнка, вощёная бумага, старые газеты, и сверху – мешки из-под цемента. Ни одна крыса не прогрызёт, запаха не будет. Мы заложим, присыплем землёй, досками закроем – вообще никто не догадается.

Тони-Лом уважительно присвистнул.

– А ты голова, Винни. Я всегда говорил. Ладно, давай упаковывать, пока солнце не встало совсем. И надо валить отсюда. Чуйка у меня нехорошая.

– Чуйка у тебя, Тони, только на выпивку и на баб, – усмехнулся Винни, но спорить не стал. – Давай работаем.

Они начали упаковывать деньги. Процесс был отлажен: Винни делил пачки на равные стопки, заворачивал в вощёную бумагу, потом в клеёнку, потом в газеты. Тони утрамбовывал готовые свёртки в цементные мешки, завязывал бечёвкой. Работали молча, сосредоточенно. Слышно было только шуршание бумаги да тяжёлое дыхание Тони.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязное окно, всё было готово. Три увесистых цементных мешка стояли у двери, ничем не примечательные, будто строительный мусор.

– По одному понесём, – скомандовал Винни. – Я первый, ты через минуту. Не вместе. Встречаемся у входа в ледник.

– А если кто спросит?

– Спросят – скажем, цемент для ремонта везём. Кто будет проверять? – Винни подхватил один мешок, крякнул от тяжести. – Чёрт, тяжёлые.

– Сто двенадцать тысяч, брат, они всегда тяжёлые, – философски заметил Тони.

Март Бливик очнулся от того, что кто-то настойчиво долбил ему в висок. Он попытался открыть глаза и понял, что веки налиты свинцом. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья стая. Он лежал на чём-то жёстком и неровном.

Медленно, с титаническим усилием, он приподнялся на локте. Мир вокруг качался, но это был не вчерашний хмель, а что-то другое. Асфальт. Он лежал на тротуаре, прислонившись спиной к стене какого-то склада. Над головой нависала ржавая пожарная лестница.

– Какого чёрта… – прохрипел Март.

В голове всплывали обрывки: бар «У Томми», Лео, бокс по телевизору, драка у выхода… потом он шёл домой. И воспоминания обрывались, как плёнка в кинопроекторе. Он пытался вспомнить, как дошёл до этого переулка, как лёг, и не мог. Последнее, что помнил – мысль о том, что завтра он не идёт на работу, и тёплые воспоминания о Джимми.

Март сел, ощупал карманы. Бумажник был на месте, часы тоже. Он проверил голову – шишек нет, крови нет. Просто вырубился, как свет в квартире после неуплаты. От усталости? От выпитого? Не похоже. Он пил и больше, и всегда доходил до кровати. Ноги сами принесли. А тут – бац! – и отключился посреди улицы.

Он посмотрел на часы. Четыре пятьдесят две. Он провалялся на асфальте часа четыре? Господи, хорошо хоть не ограбили и не зарезали. В Майами такое запросто.

Март поднялся, отряхнул пиджак. Ткань была влажной от росы, на спине – грязное пятно. Он чертыхнулся. Хорошо, что дома есть сменный костюм.

До дома оставалось минут двадцать пешком. Он двинулся вперёд, чувствуя, как каждая мышца ноет, а в висках стучит маленький отбойный молоток. Ноги несли его почти на автомате, пока он перебирал в памяти вчерашнее.

«Я точно вырубился. Но почему? Может, давление? Или просто перебрал с виски? Лео бы сказал: "Стареешь, Марти". Чёрт».

Он свернул на Флаглер. Улица уже просыпалась: загремели первые ставни магазинов, проехал молочный фургон, где-то лаяла собака.

И тут из подъезда обшарпанного дома напротив вышли двое. Один – долговязый, в очках, с большим саквояжем в руке. Второй – коренастый, с бычьей шеей, нёс два объёмистых кожаных чемодана. Они о чём-то тихо переговаривались и, не глядя по сторонам, почти столкнулись с Мартом.

Долговязый задел его плечом, от неожиданности чуть не выронив саквояж.

– Ох, пардон, – быстро бросил он, скользнув взглядом по лицу Марта. Взгляд был цепкий, оценивающий, но без агрессии. На секунду их глаза встретились, и Март заметил, как долговязый напрягся, будто узнал в нём кого-то. Или просто испугался.

– Ничего, – автоматически ответил Март, посторонившись. Но заметил что у него выпал значок полицейского, не придав происходящему значения, поднял его.

Коренастый даже не обернулся, просто прошёл мимо, тяжело ступая. Они двинулись в сторону парковки, где стоял тёмный «Крайслер» с потускневшей краской.

Март проводил их взглядом. Странная парочка для шести утра. Слишком много багажа. Слишком нервный долговязый. Но мало ли в Майами подозрительных типов? Он сам был копом и знал, что полгорода ходит подозрительное. Но сейчас у него не было ни сил, ни желания ввязываться. Он хотел домой, в душ и в постель.

Он пошёл дальше. Через пять минут он уже поднимался по скрипучей лестнице своего дома на Двадцать седьмой авеню. Квартира встретила его привычным запахом пыли, старых газет и одиночества.

Март скинул пиджак, бросил его на спинку стула. Разделся до трусов, залез в душевую кабинку – узкую, с ржавыми подтёками. Вода была чуть тёплой, но это было лучше, чем ничего. Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит напряжение, как отпускает спину. Мысли ворочались лениво, как медведи в берлоге.

Те двое с чемоданами… Что-то в них было не так. Может, взгляд? Слишком быстрый, слишком изучающий. Или саквояж, который долговязый прижимал к себе, как любимую женщину. Не похоже на обычных туристов. Туристы в этой дыре? Вряд ли.

Он выключил воду, наскоро вытерся и прошёл в комнату. Достал из шкафа свежую рубашку, брюки, галстук. Форма детектива не требовала строгой униформы, но Март любил выглядеть опрятно. Это помогало держать дистанцию с теми, кого допрашивал.

Одевшись, он бросил взгляд на себя в мутное трюмо. Под глазами мешки, на подбородке щетина, а голова просто раскалывается. Надо будет побриться перед работой, но сначала – таблетку. Аспирин бы сейчас, и побольше.

Ключи от машины лежали на тумбочке. Март взял их, вышел и запер дверь. Спускаясь по лестнице, он снова подумал о тех двоих. Почему они его зацепили? Может, просто паранойя после неудачной ночи? Но чутьё – та самая штука, которая не раз спасала ему жизнь на службе, – зудело где-то под ложечкой.

Во дворе, под навесом из выцветшего тента, стоял его «плимут Фьюри» 1955 года выпуска. Ярко-красный, с белыми полосами на капоте, низкий, хищный, как акула. Март купил его два года назад, спустив почти все сбережения. Это была его единственная настоящая страсть. Он мог часами слушать, как урчит мотор, чувствовать вибрацию руля.

Он сел за руль, повернул ключ. Двигатель ожил с довольным рычанием. Март вырулил со двора и направился к заправке «Стандард Ойл» на углу, где старина Сэм работал уже лет двадцать и знал всё про всех.

Солнце уже поднялось, заливая улицы жёлтым светом. Становилось жарко. Март припарковался у колонки, заглушил мотор. Из будки вышел Сэм – невысокий, сухонький негр в синем комбинезоне, с лицом, похожим на печёное яблоко. Он улыбнулся, обнажив прокуренные зубы.

– Мистер Бливик! Рано сегодня. Или поздно? – Сэм хитро прищурился.

– И то, и другое, Сэм, – Март вышел из машины, потянулся, хрустнув позвоночником. – Полный бак, пожалуйста. И проверь масло.

– Сделаем, – Сэм взял шланг, вставил в бак. – Что-то ты помятый сегодня. Снова ночная смена?

– Типа того, – Март потёр висок. – Переработал.

Сэм понимающе хмыкнул, покосившись на пятна на рубашке Марта, но комментировать не стал. Он вообще был человеком тактичным, знал, когда можно спросить, а когда лучше промолчать.

– А я вчера вечером радио слушал, – Сэм завёл привычную утреннюю болтовню. – Передавали про нового мэра. Обещает Майами сделать вторым Лас-Вегасом. Казино, отели, туристы. Как думаешь, прокатит?

– Не знаю, Сэм. Лас-Вегас – это пустыня, а у нас океан. Может, и прокатит. Только я что-то сомневаюсь, что туристы поедут туда, где в переулках стреляют.

– Э, мистер Бливик, – Сэм укоризненно покачал головой, вынимая шланг. – Стреляют везде. В Чикаго стреляют, в Нью-Йорке стреляют. У нас хоть тепло. Туристу главное – чтобы было тепло и выпивка дешёвая.

– Твоя правда, – усмехнулся Март.

Сэм проверил масло, удовлетворённо кивнул.

– Масло в норме. Давление хорошее. Бережёшь ты её, мистер Бливик. Это правильно. Машина – как женщина, любит ласку. – Он вытер руки ветошью. – А что это ты такой задумчивый сегодня? Случилось что?

– Да нет, – Март достал сигареты, закурил. – Просто утром парочку странных типов видел. С чемоданами. В шесть утра из какой-то дыры выходят. Лица незнакомые.

Сэм пожал плечами.

– Мало ли сейчас народу шастает. Кубинцы, мексиканцы, всякие. Беженцы. Может, новые жильцы въехали. А что, на копов похожи?

– Нет, – Март выпустил струю дыма. – Не на копов. Наоборот.

– Ну вот видишь, – Сэм философски развёл руками. – Ты устал, мистер Бливик. Устал – вот тебе и мерещится всякое. Ты бы отдохнул нормально. На пляж сходил, на девушек посмотрел. А то всё работа, работа.

– Работа, она кормит, – Март докурил, бросил окурок в урну.

– Кормить – кормит, а счастья не прибавляет. Ты молодой, красивый, машина у тебя – закачаешься. А ты как старик ходишь. Вон у меня сын младший, тот вчера опять на свидание ходил. Говорит, девушка красивая, с Кубы приехала. Я ему говорю: женись, пока молодая. А он смеётся.

– И правильно смеётся, Сэм. Жениться рано – потом локти кусать.