Проклятие ректора и авария с блондинкой

Это было невыносимо. Я физически ощутила, как ломаются мои кости, как рвется моя кожа, как внутри меня растет что-то чужое и страшное. Я закричала – беззвучно, внутри себя – но не отшатнулась.

Я впитывала. Принимала. Пропускала через себя.

Но я не могла удержать это внутри. Если бы я попыталась оставить его боль в себе, я бы просто сошла с ума. Или умерла. Мой дар работал иначе. Я была катализатором. Я не хранила – я трансформировала.

Я посмотрела на его боль, на его ярость, на его ужас – и начала менять.

Это было похоже на настройку радиоволны. Я взяла его агонию – низкую, давящую частоту – и начала повышать её. Превращать во что-то другое.

Ярость. Ярость я могла принять. Ярость была моей старой знакомой. Я выросла на ярости, купалась в ней, как в ванне. Ярость – это сила. Это жизнь. Это не смерть.

Я усилила его ярость, вытянула её на первый план, затопила ею его сознание.

А потом ярость начала меняться. Сама, под моим воздействием. Ярость и страх – они близки. Но рядом с ними всегда ходит что-то еще. Что-то, что закипает в крови, когда смотришь на опасного, сильного, красивого зверя.

Страсть.

Я толкнула его ярость в это русло. Направила. Превратила желание убивать в желание… другое.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. И в его глазах больше не было боли. Там горел огонь. Дикий, голодный, жадный. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире. Будто я была водой в пустыне. Будто я была жизнью.

Я протянула руку и коснулась его лица.

Оно было горячим. Как расплавленный металл, как печной бок, как кожа в лихорадке. Я должна была обжечься, отдёрнуть руку, закричать. Но я не отдёрнула. Потому что под этим жаром я чувствовала его. Настоящего. Того, кто прятался за маской ректора, за стенами ледяного спокойствия, за проклятием.

Я чувствовала его одиночество. Такое же черное, как моё. Я чувствовала его голод по прикосновению, по теплу, по кому-то, кто не побоится. Я чувствовала, как он тоскует по простому человеческому контакту – за двадцать лет, что длилось проклятие, никто не прикасался к нему во время трансформации. Никто не выдерживал.