90-е: доктор Воронцов

Парень тот, выжил интересно? В себя пришел?

Деньги. Триста долларов надо на первый курс лечения после стационара. А потом еще сколько? Где взять?

Мысли путались, засыпал под монотонный мат дяди Коли.

Проснулся через пару часов. Начинало светать. Дядя Коля сидел на корточках у открытого капота, курил, довольно щурился.

– Заработало, падла! – сказал он, увидев, что Дмитрий открыл глаза, – Проводку нашел, отошла просто. Контакт окислился. Почистил, затянул и завелась кое-как зараза. Едем?

Дмитрий сел, потер лицо. Шея затекла, спина болела.

– Едем.

Ехали по утренней Москве. Почти пустые улицы, редкие машины, троллейбусы выползали на маршруты. Дворники мели тротуары. Дядя Коля вел не спеша, наслаждаясь тишиной.

Подъехали к подстанции. Ворота были открыты. Дядя Коля сбавил скорость, вглядываясь вперед.

– Дим, глянь-ка… – сказал тихо.

У въезда, прямо на дороге, стояла темная Audi 80. Черная, тонированная, редкость по тем временам. Машина престижная, дорогая, тысяч пять-десять долларов, не меньше. Из машины вышли двое. Спортивные, короткие стрижки, в кожаных куртках. Пошли к «рафику» не спеша, уверенно.

Дядя Коля напрягся. Рука легла на рычаг передач.

– Дим… может, газануть? Развернуться? Пока не поздно?

Дмитрий смотрел на братков. Сердце заколотилось.

– Нет, стой, – Дмитрий открыл дверь, – Я выйду.

– Сдурел?! – дядя Коля схватил его за рукав, дернул назад, – Они тебя в лес увезут, и поминай как звали! Димка ты что!

– Сиди, дядь Коль, – Дмитрий высвободил руку, – Я разберусь. Если что звони куда надо. Но думаю, не понадобится.

Вышел. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прогнал остатки сна.

Братки подошли. Один покрупнее, с легкой щетиной, смотрел спокойно, без агрессии.

– Ты Воронцов? Дмитрий?

Дмитрий кивнул. Внутри все сжалось, но вида не подал.

– Садись, – браток кивнул на машину, – Прокатимся. Мы без наезда, не очкуй.

– Куда?

– Увидишь, недалеко тут, – чуть мягче добавил: – Свои, говорю. Не боись.

Дмитрий обернулся. Дядя Коля в «рафике» стоял с открытой дверцей, лицо белое, жестами показывал: «Не езди! Не вздумай!». Дмитрий качнул головой: «Все нормально». Сам не знал, нормально или нет.

Сел на заднее сиденье Audi. Внутри пахло кожей и сигаретами мальборо. Из магнитолы тихо играло «Modern Talking», «Brother Louie», суперхит конца восьмидесятых, который в 92-м был уже не так популярен. Братки впереди переглянулись, но молчали.

Поехали. Дмитрий смотрел в окно: Ленинский проспект, дома, машины. Минут пять-семь, не больше.

Тормознули у сталинской высотки. Район метро «Октябрьская», престижное место. Поднялись на лифте.

Дверь открыл тот самый парень с ножевым.

Он был в спортивных штанах и майке-алкоголичке. Перебинтованный, бледный, стоял, держась за косяк. Увидел Дмитрия улыбнулся, сразу поморщился, видимо от боли.

– Проходи, доктор. Меня Крестом зовут.

Дмитрий зашел. Квартира приличная: дорогая мебель, импортный ковер, музыкальный центр «AIWA» на полке, стены под покраску. На столе початая бутылка коньяка, фрукты, шоколад в яркой обертке.

– Садись, – он кивнул на диван. Сам осторожно, держась за живот, опустился в кресло.

– Ты почему не больнице? – Дмитрий смотрел на него профессионально, – У тебя ножевое было. Швы разойдутся.

– Не разойдутся, – Крест усмехнулся, – Ты хорошо зашил. Я в Склифе пролежал два дня, потом свалил, – достал пачку сигарет, протянул Дмитрию. Тот качнул головой. Закурил сам, затянулся глубоко, выпустил дым в потолок, – Менты бы пришли, вопросы начались. А мне это не надо. Я оттуда сбежал ночью, через знакомую медсестру.

– Ты идиот, – сказал Дмитрий спокойно, но твердо, – Перитонит может начаться. Швы надо смотреть каждый день. Инфекция может начаться.

Крест насыпился, привстал, посмотрел в коридор.

– Ты следи за базаром доктор. Твое благо пацаны не услышали… Это тебе на будущее. А швы, ну посмотри, раз пришел, – Крест задрал майку.

Дмитрий проигнорировал угрозу, подошел, осмотрел. Швы чистые, воспаления нет. Краснота в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот – Крест поморщился, но не сильно. Живот мягкий, симптомов раздражения брюшины нет. Повезло парню.

– Швы чистые, не гноятся, – Дмитрий распрямился, – Повезло тебе. Но в больницу надо было. Хотя бы неделю полежать под антибиотиками.

– Не надо, – Крест опустил майку, посмотрел на Дмитрия серьезно. Глаза у него были светлые, – Слушай, доктор. Ты мне жизнь спас. Я это на всю жизнь запомню, – он потянулся к столику, взял конверт, – Держи.

Дмитрий взял, заглянул. Доллары. Сто долларов, пятидесятидолларовыми купюрами. Новенькие, хрустящие.

– Это что?

– Сто баксов, – Крест пожал плечами, – Так, на мелкие расходы. За то, что не дал мне там, на рынке, коньки отбросить.

Дмитрий молчал. Деньги жгли руку. За сто долларов можно купить преднизолон на полгода. Или еще что-то нужное для Нины. Или отложить на циклофосфан, когда понадобится.

– Если хочешь, – продолжал Крест, – можем на меня работать. Я буду платить и проблемы твои решать. Ты врач хороший, мне такие нужны. Моим пацанам тоже.

– Я не бандитский доктор, – Дмитрий качнул головой.

– А кто сказал бандитский? – Крест усмехнулся, – Ты просто доктор. Будешь лечить людей, когда надо. За деньги. Остальное моя забота, – он достал из ящика стола листок бумаги, что-то написал, протянул, – Вот телефон, ты подумай. Если что звони в любое время, я все же пару дней полюбэ дома отлежусь.

Дмитрий взял листок, сложил, сунул в карман куртки, туда же, где лежал рисунок Нины.

– Ты сам-то как? – спросил, помолчав, – Не пей пока. Коньяк этот убери и кури поменьше. Сигареты заживление тормозят.

Крест усмехнулся, но кивнул.

– Хороший ты мужик, доктор. Правда, – он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Видно было, что устал, что силы на исходе, – Ребята проводят.

Братки высадили Дмитрия у подстанции. Ауди уехала, скрылась за углом.

Во дворе подстанции уже стоял мотоцикл Днепр-11 с коляской, заляпанный грязью. Семеныч, дядя Коля и тетя Зина курили у крыльца. Тетя Зина была в своем обычном халате, поверх накинуто пальто – пришла пораньше, хотя смена ее только через час.

Увидели Дмитрия и все разом повернулись, замерли. Потом тетя Зина сорвалась с места, побежала к нему, чуть не плача.

– Димка! – она схватила его за руки, ощупала, будто проверяя, цел ли, – Ты живой?! Мы тут уже хотели милицию вызывать! Полчаса назад уехал с этими… – она махнула рукой в сторону дороги, – Коля рассказал, мы думали, все! Думали, не вернешься!

– Нормально все, теть Зин, это знакомые были, – Дмитрий обнял ее, похлопал по спине, – Живой. Видите, цел.

Дядя Коля подошел, смотрел подозрительно, но с явным облегчением.

– Знакомые, говоришь? – спросил он, кивая на дорогу, – Те двое на ауди – знакомые?

– Не совсем, – Дмитрий помялся, но решил сказать правду, – Помните того парня, которого мы с Семенычем на рынке зашивали? Ножевое в живот?

Семеныч, до этого молча стоявший у крыльца, поднял бровь, подошел ближе.

– Ну? – сказал коротко.

– Это он был. Крестом кличут. Вот… приехал поблагодарить, – Дмитрий достал из кармана конверт, показал, – Сто баксов дал.

Тетя Зина всплеснула руками:

– Ой, господи! Ну надо же! А мы уж думали бандиты, увезут, убьют… А они вон оно как… – она перекрестилась, – Слава тебе, господи!

– Сто баксов это хорошо, – присвистнул дядя Коля, – Я б за такие деньги тоже съездил куда угодно.

Семеныч молчал. Смотрел внимательно, изучающе. Потом коротко бросил:

– Пойдем, Дим, чайку попьем. Расскажешь толком.

В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина ушла к себе, дядя Коля пошел в гараж проверить машину, не развалилась ли окончательно после ночных приключений. Сережа-студент дремал на стуле, уронив голову на учебник.

Дмитрий и Семеныч сели за стол. Семеныч разлил чай по граненым стаканам, пододвинул один Дмитрию. Закурил, глядя в окно.

– Ну, рассказывай.

Дмитрий рассказал все. И про конверт, и про предложение работать дальше, и про то, что Крест оставил телефон. Семеныч слушал молча, не перебивая, только попыхивал папиросой.

Потом заговорил. Голос спокойный, чуть хриплый.

– Стремно это, Димка. С этими делами связываться, – он затянулся, выпустил дым, – Я в Афгане таких насмотрелся. Там свои законы, здесь свои. Но деньги если нужны, то почему нет? Только голову не теряй. С этими дружба хуже вражды. Сегодня ты им нужен, завтра нет.

– А если завтра менты придут? – спросил Дмитрий.

– Не придут, если аккуратно будешь вести себя, – Семеныч пожал плечами, – Тот парень, похоже, из измайловских. Они не беспредельщики. Если слово дал, то сдержит. Я таких знаю. В Афгане всякие были, некоторые потом сюда, в криминал, подались. Но если человек честный – он и там честный. По своим понятиям.

– Откуда знаешь?

– Слухами земля полнится, – Семеныч усмехнулся, обнажив желтые зубы, – Да и видно было сразу: куртка дорогая, часы, машина. И братки при нем не быки тупые, а серьезные ребята. Такие просто так спасибо не говорят. Если сказал – сделают, – он помолчал, – Ты главное не лезь в их разборки. Лечи и все. Не спрашивай, кто, откуда, за что. Пришел пациент лечи. Деньги взял молчи. И никому не рассказывай, даже нам.

– Но я уже вам рассказал…

– Мы свои, – Семеныч посмотрел прямо в глаза, – Мы втроем знаем тебя, уж за год притерлись. Так что не сцы в трусы Димка, никому не скажем.

Дмитрий молчал. В кармане лежали сто долларов и номер телефона. Два листка рядом: рисунок дочери и билет в другую жизнь.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – Семеныч встал, затушил папиросу в жестяной банке. – Ладно, езжай домой. Ты свое отработал сегодня, отдыхай давай.

Дмитрий ехал в метро. Вагон полупустой, час пик уже прошел. Сидел, смотрел на свои руки. Руки в мелких шрамах.

Вспоминал ночь. Пьяного с бутылкой, который замахнулся осколком. Девочку с температурой и ее перепуганную мать. Бабушку с давлением, которая боялась больницы. И Креста: бледного, перебинтованного, с конвертом в руках.

Потрогал карман.

Думал о Лене. О том, что сказала бы она, если бы узнала про эту ночь. Она была учительницей, доброй, светлой. Она верила в людей. И в то, что все будет хорошо.

Десятое марта послезавтра. Год.

Поезд грохотал, мелькали станции. «Октябрьская», «Павелецкая», «Таганская». Люди входили и выходили, обычное утро обычного дня.

Вышел. Поднялся наверх. Пошел по набережной. Утро морозное, солнце пыталось пробиться сквозь облака. Навстречу шли люди с цветами, вчерашнее восьмое марта, еще не все отгуляли. Женщины с мимозами, мужчины с букетами в целлофане.

Дом.

Ускорил шаг.

В прихожей пахло пирожками. Теплый, домашний запах, который перебивал все ночные страхи.

Нина выбежала из комнаты, бросилась к нему:

– Папа! Ты вернулся! А бабушка еще пирожки испекла! С капустой!

– Вернулся, малышка, – он обнял ее, прижал к себе, – Пойдем пирожки есть.

Нина схватила его за руку, потащила на кухню. Ирина Андреевна стояла у плиты, обернулась, улыбнулась:

– С возвращением, сынок. Садись завтракать.

– Сейчас, мам. Только руки помою.

Он зашел в ванную, закрыл дверь. Включил воду, смотрел, как течет, смывая усталость ночи. Потом достал из кармана конверт и листок с номером.

Вымыл руки. Вытерся. Посмотрел на себя в зеркало: глаза красные, под глазами тени. Ничего, отоспится.

Зашел в комнату, переоделся. Конверт и листок с номером сунул в старую книгу на полке: «Хирургические болезни», еще отцовская.

Вышел на кухню. Нина уже сидела за столом, перед ней тарелка с пирожками. Ирина Андреевна наливала чай в большую кружку.

Дмитрий сел, взял пирожок, откусил.

– Вкусно, мам.

– Ешь, – она пододвинула к нему тарелку, – А то истощал весь.

Нина смотрела на него, улыбалась.

– Пап, а мы сегодня пойдем гулять?

– Сегодня я посплю, малыш, – он улыбнулся в ответ, – Всю ночь работал. А завтра если захочешь, сходим.

– Хорошо, – кивнула Нина, – А рисунок мой где?

– В куртке, всегда со мной.

За окном светало. Начинался новый день.

Глава 6. Решения

Проснулся от запаха пирожков. Глаза открываться не хотели, ночная смена вымотала, хоть и спал почти до девяти. Лежал, смотрел в потолок. Вспомнил вчерашний день: Крест, конверт, обратную дорогу в метро. Все как в тумане.

На тумбочке фотография Лены.

Поднялся, натянул треники, майку-алкоголичку. Вышел на кухню.

Там уже кипела жизнь. Ирина Андреевна хлопотала у плиты, на сковороде шкворчала яичница с колбасой: настоящая, не талонная, припасенная к празднику. Нина сидела за столом с альбомом, старательно выводила что-то огрызками карандашей. Сергей Петрович в халате, с газетой в руках и очками на носу занимал свое обычное место во главе стола.

– Папа! – Нина подняла голову, – Ты выспался? Смотри, я рисую парк!

– Красиво, малыш, – он чмокнул ее в макушку, сел за стол, – Мам, привет.

– Доброе утро, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с яичницей, – Ешь давай.

Сергей Петрович отложил газету, снял очки. Посмотрел на сына поверх очков. Дмитрий встретился с ним глазами и сразу опустил, будто отец мог прочитать все по лицу: и Креста, и конверт.

– Читал? – Сергей Петрович стукнул пальцем по газете, – Про двадцать третье февраля.

– Не читал, – Дмитрий взял вилку, – А что там?

Отец помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, но так, что на кухне сразу стало тихо. Даже Нина перестала рисовать.

– Ветеранов разогнали на Тверской. Тех, кто хотел цветы к Вечному огню возложить, – он снова надел очки, заглянул в газету, – Триста грузовиков, говорят, перегородили улицу. ОМОН с дубинками. Стариков били, Дима. Тех, кто Москву в сорок первом защищал.

Дмитрий жевал, молчал.

– Генерал Песков, – продолжал отец, – Семьдесят лет было. До Берлина дошел, орденов столько… Вся грудь в крестах. А в Москве, у Кремля, сердце не выдержало. После дубинок омоновских, – он снял очки, протер стекла, – Ему бы памятник ставить. А эти… эх, при Сталине за такое… – не договорил, махнул рукой.

Ирина Андреевна вздохнула, отвернулась к плите. Нина подняла голову, не понимая, о чем речь.

– Времена сейчас, пап, сам знаешь, – Дмитрий говорил спокойно, – Деньги нужны, а у государства их нет. Вот и маются.

– Тише едешь дальше будешь, но они-то куда гонят? Страну развалили, а теперь стариков бьют. Я в шестьдесят пятом, когда Лопухин ректором стал, думал: наука в гору пойдет. Ан нет, вон оно как обернулось.

Имя Лопухина повисло в воздухе. Дмитрий знал эту историю с детства: Юрий Михайлович Лопухин – академик, легенда советской хирургии, ректор Второго Меда, протеже отца. Он всегда вспоминал его с благоговением.

– А у нас на подстанции студент подрабатывает, – сказал Дмитрий, чтобы сменить тему, – Сережа. Второй курс, из Подмосковья. Диспетчером ночью подрабатывает.

Сергей Петрович оживился:

– Второй курс? Во втором Меде?

– Ага. Глаза горят, учится. Тетя Зина его натаскивает.

Отец усмехнулся, отложил газету. Глаза потеплели.

– Помню, ты на втором курсе тоже… – он смотрел на Дмитрия, и в этом взгляде было что-то давнее, почти забытое, – Пришел ко мне после операции, глаза по пять копеек. «Пап, я анатомию сдал». А я тебя тогда заставил «Хирургические болезни» от корки до корки прочитать. Лопухин говорил: «Хирург без теории – мясник».

Ирина Андреевна из-за плиты подала голос:

– Ой, Сережа, ты его так гонял! Бывало, придет из института, а ты его за стол и давай экзаменовать.

– А как иначе? – отец пожал плечами, – Я у Лопухина учился. Тот знаешь как спрашивал? Придешь на экзамен, а он: «Расскажите, молодой человек, про гемосорбцию». А мы ее только-только начинали. Ни учебников, ничего. Сам думать должен.

Дмитрий кивнул:

– Помню. Ты меня тогда заставил на кафедре ночевать. Я все думал: зачем? А теперь понимаю.

– То-то же, – отец довольно хмыкнул, – Врач больному друг, но не нянька. Сам должен думать, а не в книжку смотреть. Тот парень, Сережа, если толковый далеко пойдет. А если нет, так в терапевты подастся, – усмехнулся своей шутке.

Нина встревала, не поняв, но чувствуя, что разговор стал легче:

– Дедуль, а ты папу тоже учил рисовать?

Все засмеялись. Напряжение от разговора о политике спало.

Ирина Андреевна воспользовалась паузой, подсела к столу, вытерла руки.

– Дим, продукты кончаются. Масла нет, крупа заканчивается. Молока бы надо, Нине творожку, – она вздохнула, – Талоны есть, а в магазине их не принимают – товара нет. Говорят, завоз через неделю, а может, и позже. Очередь за маслом по талонам с утра занимают, а дают по двести грамм на руки .

Нина скривилась:

– Ба, я обычный творог не хочу, он кислый.

– А другого нет, милая. В магазинах пусто. В коммерческом ларьке есть, но цены… – мать махнула рукой.

Сергей Петрович нахмурился:

– Я на рынок схожу. Там, говорят, продукты есть. Дороже, но есть.

– Пап, – Дмитрий остановил его жестом, – я сегодня отъеду по делам, заодно закуплюсь. Ты скажи, что надо.

Ирина Андреевна обрадовалась, достала из ящика клочок бумаги, огрызок карандаша:

– Запиши, сынок. Масло сливочное, если будет, пачку. Крупы: гречка, рис. Молоко, творог обязательно для Нины. Яйца, если недорого. Хлеб, если будет свежий.

Дмитрий записывал, кивал.

– Сделаю, мам.

Ирина Андреевна с Ниной ушли в комнату рисовать. Сергей Петрович ушел в кабинет, прикрыл дверь: слышно было, как зашуршали бумаги, готовится к лекциям.

Дмитрий остался один на кухне.

Посидел минуту, глядя в окно. Потом встал, подошел к телефонному столику в прихожей. Стационарный аппарат черный, с диском. Такие во всех квартирах висели.

Достал из кармана куртки листок с номером. Развернул.

Набрал номер, пошли гудки.

– Креста могу услышать, – сказал в трубку.

– Слушаю, – голос Креста, спокойный, чуть хрипловатый.

– Это Воронцов, который врач.

Пауза. Секундная, но Дмитрий успел почувствовать, как заколотилось сердце.

– Здарово, док, – в голосе Креста появилось уважение, – Решил?

– Решил. Но давай сразу договоримся.

В этот момент послышались шаги. Из кабинета вышел Сергей Петрович, пошел на кухню – видно, за водой. Дмитрий резко сменил интонацию, заговорил громче, будничнее:

– …да, я понял. Хорошо, созвонимся тогда. Я перезвоню.

Отец зашел на кухню, налил воды из чайника в кружку. Смотрел на сына через открытую дверь прихожей.

– С подстанции? – спросил будто невзначай.

– Ага, коллега, – Дмитрий положил трубку на рычаг, – По работе вопрос.

Отец кивнул. Помолчал, глядя в кружку. Потом, уже уходя в кабинет, бросил через плечо:

– Ты это… если что я всегда рядом. Сам знаешь.

Дверь кабинета закрылась.

Дмитрий выдохнул. Подождал минуту, прислушиваясь. Потом набрал снова.

– Крест, слушай условия, – заговорил быстро, пока отец не вышел опять, – Первое: я врач. В ваши дела не лезу, кто, зачем, почему не спрашиваю. Вы мне лишнего не рассказывайте. Второе: оружие в руки не возьму. Даже не предлагай. Третье: звонить буду как коллега с подстанции. Если дома – говорю «с работы». Моя родня не должна знать.

Крест молчал пару секунд. Потом ответил спокойно, без наезда:

– Договорились. Я сам таких же правил придерживаюсь, – пауза, – Тогда надо встретиться, перетереть детали. По деньгам, по вызовам. Приезжай сегодня? Заодно швы посмотришь.

– Хорошо. Во сколько?

– Часа через два. Адрес помнишь?

– Помню.

– Жду.

Трубку положили.

Дмитрий стоял в прихожей, смотрел на телефон. Мысль короткая, без рефлексии: Другого выхода нет.

Заходит к Нине. Она с бабушкой сидят за столом, рисуют. На столе старые карандаши, некоторые сточенные почти до основания.

– Пап, смотри, бабушка меня научила тени накладывать! – Нина показывает рисунок.

– Красиво, доча, – он гладит ее по голове, – Я пошел, обещал помочь маме одной коллеги. Потом заеду в магазин, куплю продуктов. И тебе что-нибудь привезу.

– Карандаши? – спрашивает Нина с надеждой.

– Посмотрим, – он улыбается.

Вышел из дома около одиннадцати, взял с собой свой походный набор медика. На Котельнической обычное утро: редкие прохожие, женщины с сумками, пенсионеры на лавочках. Морозно, под ногами хрустит лед.

До метро «Таганская» пешком, через дворы. Пятнадцать минут привычного пути.

В переходе метро уже стояли торговцы. Указ о свободе торговли вышел в конце января, и к марту улицы уже потихоньку заполнялись людьми . Не толпа, но заметно. На картонке из-под бананов разложены сигареты. Пустые пачки «Marlboro», «Camel», «LM» выставлены для демонстрации, сам товар продавцы держат в сумках, чтобы менты не забрали, если нагрянут. Рядом мужик с картонкой: «Продам сигареты. Опт».

Дальше бабка с бутылками водки в авоське. Вынимает по одной, показывает прохожим тихо, без крика:

– Столичная, настоящая…

Еще одна старушка продает старые вещи: ботинки, лампу. Все разложено на куске фанеры.

Дмитрий прошел мимо. Мелькнула мысль: «А ведь если бы не Крест, может, и сам бы так стоял через пару месяцев. Когда деньги на лекарства кончатся».

Сел в поезд. Поехал.

Мать тети Зины жила в спальном районе, на юго-западе. Хрущевка, обшарпанная, с облупившейся краской на стенах. Четвертый этаж, поднялся пешком.

Открыла старушка. Сухонькая, маленькая, в халате и тапочках на босу ногу. Лет семьдесят восемь-восемьдесят, на вид бодрая, но глаза усталые.

– Ой, сыночек, проходи! – всплеснула руками, – Ты от Зиночки, доктор? Проходи, чай будешь?

– Здравствуйте. Чай, наверное, потом, – Дмитрий разулся, прошел в комнату, – Давайте сначала посмотрим, что у вас.

Комната маленькая, чистая, но бедная. Старая мебель, на стен— фотографии, коврик с оленями. На столе баночки с лекарствами, тонометр.

– Садитесь, – он кивнул на стул, – Давно давление скачет?

– Ой, давно, сынок. Особенно по утрам и в затылке давит постоянно. Я таблетки пью, какие Зина приносит, а они кончаются. В аптеке дорого, а пенсия маленькая.

Дмитрий наложил манжету, начал накачивать. Слушал. Сердце билось ровно, но тоны глуховатые. Давление 180 на 100, многовато.

– Давление высокое, – он снял манжету, – А что едите? Солите много?

– Солю, как же без соли? А чай люблю крепкий, с сахаром.

– Соли меньше надо, – сказал Дмитрий, – И чай некрепкий. И кофе вообще уберите.

Достал из кармана ручку, на листочке написал:

Капотен под язык – если резко подскочитАнаприлин – если выше 160 (по 1 таблетке) Пустырник – три раза в день

Объяснил, как принимать. Старушка слушала, кивала, но по глазам видно половину не запомнит. Ладно, тетя Зина проконтролирует.

– Если так и будет держаться, – добавил Дмитрий, – придется в больницу ложиться.

– Ой, не хочу в больницу! – старушка испугалась, – Там помирают все. Я лучше дома буду, да и навещают меня часто.

Полезла в карман халата, достала мятые рубли, зашелестела:

– Сколько я должна, сыночек?

– Ничего не надо, – Дмитрий поднялся, – Тетя Зина меня просила, мы свои. Выздоравливайте.

Старушка смотрела на него с благодарностью, крестила вслед:

– Спаси Христос, сыночек…

Вышел из подъезда.

От матери тети Зины до метро «Октябрьская» полчаса езды с пересадкой. Вышел, прошел пешком. Сталинская высотка у метро солидная, с колоннами.

Дверь открыл Крест.

Выглядел лучше. Бледность почти сошла, двигался увереннее, хотя все еще осторожно – видно, бережет живот. Спортивные штаны, майка.

– Заходи, док, – улыбнулся

Дмитрий прошел. В квартире чисто, прибрано. Коньяк со стола убрали. На журнальном столике: чай, печенье, пачка «Camel». Новая, запечатанная.

– Садись, – Крест кивнул на диван. Сам осторожно опустился в кресло, держась за живот.

– Ну, показывай.

Крест задрал майку. Дмитрий осмотрел швы. Повязка сухая, чистая. Краснота вокруг раны в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот вдали от раны, проверяя напряжение мышц. Мягкие, «доскообразного» живота нет.

– Швы чистые, отделяемого нет, – сказал Дмитрий, – Заживает хорошо. Температуры нет?

– Нормально все, – Крест усмехнулся, – Я же сказал, хорошо зашил.

– Неделю еще пощади себя. Не пей, не кури много. И тяжелого не поднимай.

– Понял, – Крест опустил майку, кивнул на стол, – Садись, чай будешь?

Сели. Крест разлил чай по кружкам, заварка крепкая, насыщенная. Настоящий чай, не чета слонику на упаковке.

– Давай к делу, док, – Крест говорил серьезно, без улыбки, – Ты мне жизнь спас. Я таких вещей не забываю.

Отодвинулся, достал из ящика стола два конверта. Положил на стол.