Дружок

Вечерами, приготовив ужин из нескольких блюд, ходили с тетей Машей встречать дядю Петю к зданию администрации. Там внутри – скульптуры и широкие лестницы, люди одеты в военную форму или строгие костюмы, выправку имеют под стать генеральской и говорят уверенно, поставленными голосами. Там все, едва увидят Аленку, дают ей конфеты или просят прочитать стишок. И она, не стесняясь, выходит в центр комнаты, распрямляется, чтобы соответствовать окружающим осанкой, набирает полную грудь воздуха и начинает читать Есенина. Репертуар ее, хоть и скромный, заставлял рыдать видавших виды вояк и черствых чинуш. После «Песни о собаке» даже генералы доставали носовые платки.

Так было раньше. Но в конце прошлого года дяди Пети не стало. На военном кладбище с поэтичным названием «Марьина Роща», где и без сугробов-то было нелегко пройти к могиле, она в последний раз поцеловала его в лоб, твердый и ледяной, как камешек, привезенный отцом из Сарова. Открытие этого невероятного различия между плотью живой и мертвой поразило Аленку сильнее, чем неожиданный гром ружей, выдавших три холостых залпа.

Но тогда у нее еще не было ощущения потери. Оно пришло позже, когда наступил новый, две тысячи третий год, а поздравить с этим было нужно на одного человека меньше. А потом, в январе, им задали совершенно зубодробительное задание по биологии, на которое мама и папа только руками развели, а вот дядя Петя бы решил. Охотничьи колбаски, подаренное дядей Петей нарядное платье, энциклопедия «Полководцы России» с портретом адмирала Корнилова, в который Аленка когда-то была влюблена целых полгода, – все это, как комья земли, тогда, на кладбище, громоздилось в плотный слой, и к февралю стало совершенно ясно, что дяди Пети больше нет.

Интермедия 2

Пророк

Старого Эппа все уважали. Прежде всего, за твердость слова. К себе он был не менее придирчив, чем к каждому из членов общины. Потому, наверное, он и сумел так легко возглавить приход новой кирхи. Проповедником он был страстным, и ему прощали даже самую высокопарную патетику, немало забавлявшую нас, мальчишек. Прощали не столько потому, что боялись гнева его, сколько потому, что видели успех его собственного хозяйства.

Теперь-то очень просто им, оставшимся тогда в Самарской губернии, осуждать нас, ушедших вслед за уверениями Эппа в сторону Туркестана. Вы можете сколько угодно называть нас легковерными глупцами, но что остановило вас перед тем, чтобы присоединиться к нам? Рассудок? Недоверие? Нет! Ваши дома, уютные, теплые дома, сковавшие вас крепче любых вериг, это они не дали вам тронуться с места. Я сам помню, как к отцу заходил сын часовщика Германа и с завистью желал нам легкой дороги. «Если б не моя Марта и малыш Отто, мы бы непременно пошли вместе с вами навстречу Господу. Но жена же не позволит мне бросить хозяйство».

Бросить хозяйство! Это пугало вас гораздо сильнее, чем необходимость в будущем предать своего Бога. О чем вы думали? Что русские переменят свое слово? Они и так не слишком-то непостоянны. Когда в семьдесят четвертом стали ползти слухи о том, что наши привилегии более не действуют, на что надеялись вы, оставшиеся в колониях? И чего в действительности смогли добиться? Хоть Его императорское величество и изволил дать вам право не отправлять ежегодно рекрутов, чего это стоило? Они, как и в первые годы наши на этой земле, где воды нету до двадцати саженей вглубь, стригут вас, как овец, а вы и рады платить.

И вы позволяете себе осуждать нас? Поверивших в то, что герр Эпп владеет тайным знанием? Тех, кто оставил все и поспешил за ним в землю, названную обещанной? Тех, кто верил и ждал там, в окрестностях Ташкента, явления Его нам, праведным, не принимающих полумер, не готовых предать веру свою.

Все мы, как говорят русские, задним умом крепки. Даже потом, в ханских садах, многие задирали нос и обличали общую слепоту нашу. Будто сами в первых рядах не собирали скарб свой и не поили детей собственной мочой во время тяжелого перехода через пески. Якобы еще до нашего отбытия они примечали за стариком Эппом странности или причуды, позволявшие усомниться в крепости его рассудка. Ну конечно! В таком случае и все мы – просто толпа безумцев, раз уж поверили этим сказкам. И то, что проповедник не отправился в числе первых, им казалось странным. Но кто-то же должен был организовать перевозку остальных семейств и вести унылые дипломатические переписки? И здоровье старика Эппа не было уже так крепко, как в первые годы в России. Так мы рассуждали. Когда веришь, найдешь оправдание чему угодно.

Теперь сложно сказать, когда в колонии завелась новость о втором пришествии. Сам я в ту пору сильно был занят в мастерской. В неполные одиннадцать лет я работал наравне с отцом. Он только грубые заготовки мне не доверял, говорил, что я еще слишком хилый. Зато по тонкости резьбы и подбору красок я скоро его опередил. Отец никогда бы не признался, но людей не проведешь. Так приятно было видеть, как на базаре из ряда шкатулок изящная дама выбирает единственную, мной от начала и до конца расписанную.

Так в занятости своей ремеслом и пропустил я несколько общих собраний в молельном доме. Да меня и не хватился никто, мальчишки. К тому же было лето. Ранним утром и после наступления сумерек я помогал матери в огороде. Тогда я горько сетовал на то, что в соседских семьях редко когда по два ребенка, все чаще три, четыре и больше. А я у родителей один, и не с кем мне разделить своих детских повинностей. Я как раз полол грядку с морковью, когда отец вернулся, позвал мать и попросил ее немедленно пройти за ним в кухню. Я бросил на межу выдранные с корнем сорняки и прокрался вдоль стены дома под кухонное окно. Там, вытирая покрытые землей ладони о брюки, я и услышал впервые о пророчестве старого Эппа.

Отец пространно, вопреки привычке беречь слова, будто у него их на всю жизнь полкоробка, пересказывал слова проповедника о том, что далеко к югу есть обещанная земля, где народ наш обретет долгожданный покой. Там мы сможем навсегда осесть и поколениями усердно возделывать землю, разводить скот и совершенствоваться в ремеслах, не думая о том, что рано или поздно снова придется бежать от войны и властей, заставляющих с оружием в руках брать грех на душу. Герр Эпп утверждал, что там, на обещанной земле, в назначенный час, который известен ему, Господь посетит нас. И наша, меннонитская обязанность – встретить Его. Не только сердце свое ему открыть, но и двери домов наших.

Кто, кроме нас, сможет с достоинством предстать перед Ним в этот час? Не те же из христиан, что живут в соседних немецких колониях. Развратники и чревоугодники, у них коровам можно левый бок через правый почесать. Даже русские крестьяне, погрязшие в бражничестве, и то порой куда сметливее и рачительней. Этого отец, пересказывая речь старого Эппа, конечно, не говорил. Я сам додумал, потом, в долгом пути нашем.

День отбытия был назначен на первое по завершении сбора урожая воскресенье. Собирались мы размеренно. Мать, перекладывая соломой милые сердцу вещицы, поднимала затуманенные влагой глаза на стены и окна, оглядывала беленую изгородь и кусок неба, чужого, но привычного, и продолжала нелегкое дело свое.

Я был очень воодушевлен. Настолько, насколько может быть ребенок вдохновлен предстоящим путешествием. Прежде я никогда не бывал нигде дальше Покровска, Саратова или Воскресенки, куда ездил с дядькой нанимать крестьян для пахоты. Больше всего любил я в кротких поездках наших оказываться на берегу Волги. Широкая, изрезанная отмелями на протоки, она словно призывала к полету, пробуждала во мне какую-то затаенную память о другой большой реке. Я даже пытался рассказать об этом отцу, за что он закономерно называл меня болваном. Но любовь к свободно текущей воде я пронес с собой через самые непроходимые пустоши, лишенные всяческой влаги, и путь мой, по сути своей, не был путем Моисея через море. Он был долгой дорогой от одной большой реки до следующей, как тропа стада от одного водопоя к другому.

Сперва матушка требовала, чтобы я помогал ей со сборами, не оставляя забот об урожае. Но потом, совершенно запутавшись в поручениях, измученная, она и сама стала меньше времени проводить в огороде. Однажды я застал ее рыдающей возле капустной грядки. По нашему недосмотру подросшие кочаны облепили гусеницы и прогрызли в матовых листьях множество дыр. Только после того как отец привычно рявкнул на нас, мы ответственно занялись сборами, тем более что некоторые соседи уже начали поторапливать. А я в мыслях пытался счесть, сколько же нас, отважных путников, но не мог. Караваны отправлялись из Гансау друг за другом, и численность их не была постоянной. Вместе с нами выдвинулось еще около двадцати семей, столько же вышло следом. В общей сложности около сотни фамилий оставили Ам Тракт вслед за старым Эппом, но не все из них смогли достичь обещанной земли.

Дядьки тоже собирались. Рассказывали вечерами, что в колонии стали появляться гости из немцев и зажиточных русских. Желающих купить наделы в том виде, в каком они были теперь, да еще и с вырытыми за казенный счет колодцами, хватало. Пузатые купчины кивали на наши дома, на пороге не разувались, теребили пухлыми ладонями заборы, пытаясь убедиться, крепко стоит ли. А стояло у нас все крепко. Обустраивая жилища, отец мой и братья его по колонии не скупились на непомерно дорогую древесину, выписывали из Саратова кирпич и прочие материалы, хоть и не было им дано никаких гарантий в том, что хотя бы дети их успеют вырасти в этих домах.

Примерно за неделю до назначенной даты отбытия дворы превратились в амбары, заваленные мешками, мебелью, пустыми и нагруженными подводами. Странно было даже, что мы все еще продолжаем спать в доме, а не там, снаружи, где скопилась большая часть нашего имущества. И когда старый Эпп вышел благословить нас, первую и малую часть паломников в обещанную землю, началось путешествие мое навстречу самой большой беде.

Глава 2

О дарах и подарках

Марфа Дмитриевна замерла перед зеркалом, прижимая к подглазьям размоченные в кипятке чайные пакетики. Густая заварка смешивалась на щеках со слезами. Накормленная и умытая, мама затихла за запертой дверью. До обеда не проснется. На дно когда-то очень дорогой сумки легла невзрачная книжечка – подарок Аленке. Она тогда еще спрашивала, что Петя читал последним. Скромная, вокруг да около все, а понятно, что хочет она себе эту книгу. А у Петруши всегда на тумбочке у кровати книга лежала, нетрудно найти. Расстроилась только, что очень уж простая обложка у этой последней книги, не твердая даже. И автор неизвестный, перевод на русский с немецкого. На форзаце размытый штамп, вроде библиотечного, буквы не разобрать. Пролистала: вроде ничего такого, можно ребенку дать, что-то о сельском хозяйстве и путешествиях. Подумала еще и доложила томик Есенина с золотым тиснением. Отглаженный с вечера сарафан сел, как надо, новые туфли «на скале» очень к нему шли, но показать это было некому, кроме зеркала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Меннониты – последователи особой протестантской секты, получившей название от имени основателя Менно Симонса, голландца по происхождению, жившего в 1496–1561 гг. Они считают непозволительными для себя войну, судебные процессы, месть, клятву и расторжение брака. В Российскую империю первые меннониты попали по приглашению Екатерины II для организации сельского хозяйства в обмен на землю и привилегии, включавшие освобождение от воинской повинности. В Поволжье меннониты впервые переселились из Западной Европы только в 1854 г. Но введенный в 1874 г. закон «О всеобщей воинской повинности» не сделал исключения для меннонитов, поэтому часть из них вскоре переселилась в другие страны, в том числе и в Хорезм (территория нынешнего Узбекистана).