Ошибка: Зачатие

Максим Никольский

Ошибка: Зачатие

Пролог

Тишина не пришла внезапно – она просто осталась, заполнив пустые проспекты, осев в разбитых окнах, улёгшись на крыши домов, где больше некому было смотреть вниз. Ветер свободно гулял там, где раньше его разрезал шум, а ночь снова стала по-настоящему тёмной, со звёздами, которые так долго прятались за городским заревом, что их почти забыли.

Природа не мстила – она возвращала своё медленно, без злобы, с терпением, которого у людей никогда не было. Корни раздвигали асфальт, мох затягивал вывески, железо ржавело и рассыпалось, становясь частью почвы. Город перестал быть городом, превратившись в ландшафт.

Люди остались там же, где их настигла остановка: на станциях, в офисах, в машинах, на скамейках в парках. Они не падали и не кричали – просто застыли, будто время обошло их стороной. Для них не прошло и секунды, для земли – годы, десятилетия. Тление не тронуло их тел: они стояли, серые и пыльные, как памятники самим себе, живые внутри мёртвой плоти, запертые в собственном мгновении. Некоторые из застывших были словно законсервированы временем – их не брало тление, хищники обходили стороной. Но те, кто «просыпался», становились обычными людьми из плоти и крови. И тогда смерть могла настигнуть их, как любого.

А потом в небе что-то дрогнуло. Не взрыв, не вспышка – тонкая линия, словно трещина на стекле, и изломанное небо перестало быть пустым. Сквозь него в реальность начало просачиваться иное – не вторжение, а продолжение чужой истории. Сначала появились миражи: очертания зданий, которых здесь никогда не строили, отголоски голосов на незнакомом языке. Потом пришли тени. Они не были живыми в привычном смысле – скорее, сгустками искажённой реальности, пытавшимися обрести плоть в чужом для них мире. Тени стелились по земле, впитывались в стены, оставляя выжженные пятна и странные наросты, похожие на кристаллы боли. Там, где они проходили, трава переставала расти, вода становилась горькой, а воздух – тяжёлым, как перед грозой.

За ними следовали те, кто искал спасение, и те, кто был всего лишь побочным следствием пути. Разлом не спрашивал разрешения – он просто выполнял свою задачу, медленно, ошибаясь, оставляя следы.

Человечество не исчезло. Оно осталось между «до» и «после», застывшее, забытое, не предназначенное для будущего, но и не отпущенное в прошлое.

А потом время сделало шаг назад – не для всех, лишь для некоторых. Они открыли глаза и вдохнули воздух, которым уже давно никто не дышал. Всё вокруг изменилось: появились новые хозяева, новые чудовища и новые правила. Им предстояло узнать, что разрыв в реальности – не конец, а только начало, и что в этом новом мире они – чужие среди своего.

Человечество просто перестало быть главным.

Часть 1. Пробуждение

Май выдался тёплым и тихим. В парке пахло молодой листвой и влажной землёй – тем особенным запахом, который бывает только в начале весны, когда природа только-только просыпается. Деревья шумели негромко, будто боялись нарушить покой, а солнечные пятна лениво скользили по дорожкам, переползая с одной скамейки на другую. Где-то вдалеке кричали дети, изредка доносился приглушённый гул проезжающих машин – обычный день, из тех, что проходят незаметно и потому кажутся надёжными.

Клим сидел на скамейке и курил. Некогда опрятный синий костюм сидел на нём мешковато: пиджак валялся скомканный рядом, рубашка помялась и расстегнулась на две верхние пуговицы, галстук свисал с шеи петлёй, как удавка, которую забыли затянуть. Руки лежали на коленях, пальцы слегка дрожали – но не от холода. Воздух был тёплым, почти ласковым, и эта ласковость казалась насмешкой.

Час назад всё закончилось. Кабинет на двенадцатом этаже, кондиционер, гудящий где-то за окном, ровный, сочувственно-казённый голос начальника: «Сокращение штата, вы понимаете, Клим, ничего личного, просто рынок диктует». Роковая фраза, после которой не остаётся ничего, кроме пустоты и противного привкуса во рту. Он вышел на улицу, не оглядываясь, и шёл, пока ноги не принесли его сюда – в парк, где они когда-то с отцом кормили уток. Давно, очень давно.

Что делать дальше, Клим не знал. Он затушил сигарету о подошву ботинка, достал следующую, но так и не прикурил. Просто сидел, смотрел в небо – чистое, спокойное, слишком синее для дня, который перечеркнул пять лет его жизни. В какой-то момент ему показалось, что воздух стал гуще; листва зашумела сильнее, потом резко стихла, и даже дети перестали кричать – или это он перестал их слышать?

Небо дрогнуло. Не взрыв, не вспышка – тонкая линия, словно трещина на стекле, прошла от горизонта до горизонта, ровная и страшная в своей неестественной геометрии. Клим успел нахмуриться, сделать шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть происходящее, – и мир исчез.

Он очнулся стоя. Сначала было безмолвие – не отсутствие звука, а его плотность. Оно давило на уши, как при резком перепаде высоты, когда закладывает так, что хочется сглотнуть, но глотать нечем. Потом пришёл запах: сырость, гниль, что-то дикое и сладковатое одновременно, от чего защипало в носу. Клим вдохнул резко, закашлялся и только тогда понял, что дышит слишком быстро, почти всхлипывая.

Парк изменился. Дорожки почти исчезли – их поглотила трава, жёсткая, по пояс, с острыми краями, которые резали ладони, если провести. Скамейка за спиной перекосилась и вросла в землю, её деревянные планки почернели и покрылись мхом, влажным и склизким на ощупь. Деревья стали выше, толще, совсем чужими – их стволы обвивал плющ толщиной в руку, а корни выпирали из земли, как змеи, только что заглотнувшие добычу. Всё выглядело так, будто за этим местом долго, очень долго никто не следил.

Клим сделал несколько шагов, остановился. В голове было пусто – ни мыслей, ни паники, только ватная пустота, но тело работало само: взгляд цеплялся за детали, отмечал возможные укрытия, опасности, пути отхода. Старые привычки, выработанные далеко от офисов и переговорных, в тех походах, куда он сбегал от надоевшей городской суеты.

И тогда он услышал крик. Не сразу понял, откуда. Звук был рваным, надломленным, будто человеку не хватало воздуха, чтобы кричать по-настоящему. Клим побежал, сам не зная зачем – ноги понесли раньше, чем мозг успел приказать.

Человек стоял у края аллеи – вернее, он стал её частью. Из груди, разрывая ткань рубашки, выходил ствол дерева: тёмный, влажный, покрытый молодой корой, которая ещё блестела от сока. Ветки тянулись вверх, к свету, листья шелестели спокойно и равнодушно. Человек был жив; лицо его искажала боль, глаза наполнились таким ужасом, что у Клима подогнулись колени.

– Помогите… – выдавил он хриплым, чужим голосом, будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий у него внутри. – Я… я не понимаю… Я говорил с женой по телефону и…

Он захлебнулся криком. Тело дёрнулось, и Клим увидел, как кора медленно расходится вместе с плотью, врастая в неё, становясь одним целым. Это было не похоже на рану – скорее на продолжение роста, на то, как дерево прорастает сквозь брошенный забор, медленно, но неумолимо переваривая чужеродный материал.

Клим опустился рядом на колени, не решаясь коснуться.

– Больно… – прошептал человек, уже почти плача; по щекам текли слёзы, смешиваясь с чем-то прозрачным, похожим на смолу, что сочилась из трещин на коже. – Почему так больно?..

Клим не ответил – он знал, что любое слово будет ложью. Здесь не работали фразы «всё будет хорошо» или «потерпи». Здесь работали только корни, уходящие вглубь, и кора, стягивающая грудь. Клим смотрел на дерево, на листья, на то, как спокойно они колышутся на ветру, будто ничего особенного не происходит, будто человеческая плоть – просто удобрение, просто ещё один слой почвы.

Человек вскрикнул в последний раз – коротко, уже не громко, скорее выдохнул боль. Кровь потекла по уголкам губ, и он обмяк. Глаза, полные ужаса, остались открыты, но в них уже никого не было.

Вокруг снова стало тихо. Клим поднялся; руки дрожали сильнее прежнего, крупная дрожь пробегала по спине, хотя было не холодно. Он огляделся и впервые по-настоящему понял: пока он был в небытии, мир не останавливался. Мир жил, умирал, врастал друг в друга и продолжал идти дальше, равнодушный к тому, что когда-то здесь было по-другому.

Он закрыл глаза мертвецу – просто провёл ладонью сверху вниз, заставляя веки сомкнуться. Трясущимися руками нашарил в кармане сигареты, прикурил, глубоко затянулся. Табак обжёг горло, но это было знакомо, это было человеческим, это возвращало хоть какую-то иллюзию контроля.

Придя в себя настолько, насколько это вообще было возможно, Клим начал исследовать старый, но абсолютно новый для него парк. Для начала вернулся к лавочке у фонтана, с которой всё началось. По пути то и дело натыкался на людей, застывших как статуи. Вот семья: отец с дочкой на плечах замер в полушаге, девочка смеялась – смех так и остался на её лице, застывший, как фотография. Они что-то обсуждали, наверное, мороженое или игрушки. Вот дети у фонтана – мальчик лет семи и девочка чуть младше, тянутся руками к воде, которая больше не течёт. Рядом молодая женщина с пустым поводком в руке – видимо, выгуливала собаку, но собаки не было: может, убежала, может, тоже застыла где-то в кустах.

На их лицах не было ни страха, ни боли – они даже не поняли, что с ними произошло, просто остановились в своём обычном, счастливом дне, который для них всё ещё длился. Все они стояли безжизненные, под слоем пыли и грязи, копившейся годами – на одежде, на волосах, на открытых глазах.

Увидев это, Клим снова впал в панику. Он начал пятиться назад, споткнулся о корни, торчащие из земли, и упал на спину, выбив из лёгких воздух. Повернув голову, он увидел рядом с собой обглоданное тело. Это было не слияние с деревом, не красивая и страшная смерть – это была просто смерть, жестокая, окончательная, грязная. Человек лежал на боку, неестественно вывернув руку; от одежды остались только клочья, въевшиеся в почерневшую кожу. Из разорванного живота торчали рёбра – белые, отполированные временем и зубами тех, кто его нашёл. Кто-то или что-то объело его почти до костей, оставив лишь то, что невозможно разгрызть.

Обглоданные кости, что попадались на пути, принадлежали тем, кто успел очнуться до того, как его нашли голодные твари или бандиты. Эта мысль пришла позже, а пока Клим отполз на четвереньках, упёрся руками в землю, и его вырвало, потом ещё раз. Когда желудок опустел и спазмы прекратились, он вытер рот тыльной стороной ладони и сел на землю, прислонившись спиной к стволу старого дуба. Кора впилась в лопатки – холодная, шершавая, настоящая.

Ветер снова зашелестел листвой, и в этот раз звук показался ему зловещим, почти живым – будто деревья перешёптывались, обсуждая его, пришельца из другого времени, который осмелился дышать в их мире.

Клим закрыл глаза, пытаясь вспомнить, сколько прошло. Сигарета – он затушил сигарету, это было последним осознанным действием в той жизни. Минута? Час? Год? В памяти зияла дыра, чёрная и гладкая, как ночное небо без звёзд.

Он открыл глаза и посмотрел на свою руку – та же кожа, покрытая мелкими шрамами от детских падений с велосипеда и подростковых драк. Те же часы на запястье, подарок на окончание университета, дорогие, швейцарские. Они показывали тот же час и ту же минуту, что и тогда, когда он затушил сигарету; стрелки застыли. Время для него остановилось, но не для парка, не для дерева, проросшего сквозь человека, не для тварей, оставивших после себя обглоданные останки.

Клим глубоко вдохнул и медленно выдохнул, считая про себя до пяти, потом ещё раз, и ещё. Паника отступала, оставляя после себя холодную, ясную пустоту – такую же, как тогда, когда он впервые после гибели отца остался один в пустой квартире и понял, что никто больше не войдёт и не спросит, как дела.

Он больше не был сокращённым менеджером, не знающим, чем заполнить завтрашний день. Он был тем, кто выжил, тем, кто проснулся, и это значило, что теперь нужно что-то делать, потому что просто сидеть и ждать нельзя – мир вокруг не ждал.

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, всё ещё валявшегося на скамейке, и достал складной нож – подарок отца, старый, ещё советский, с деревянной рукояткой, которую отец когда-то сам выточил и покрыл лаком. Клим всегда носил его с собой – на всякий случай, по привычке, никогда не использовал. Лезвие блеснуло в скупом свете, пробивающемся сквозь густую листву, и этот холодный блеск показался единственно реальным во всём окружающем кошмаре.

Клим встал, отряхнул ладони от коры и земли – и замер. Воздух переменился, стал плотнее, холоднее, будто кто-то невидимый открыл дверь в погреб прямо посреди парка. Безмолвие сгустилось до звона в ушах – высокого, почти не слышного, от которого начинали ныть зубы.

Где-то в глубине парка, за сплетением дикого винограда и покосившимися стволами, что-то шевельнулось. Медленно, неуверенно – так слепой ощупывает пространство перед собой, пытаясь понять, где стена, а где пропасть

Часть 2. Встреча

Клим шёл долго, стараясь держаться подальше от мест, где видел трупы. Парк оказался больше, чем он помнил, – или мир стал меньше, сжатый разросшимися деревьями и оплетённый диким виноградом. Воздух здесь был густым, влажным, оседал на коже липкой плёнкой и пах прелой листвой, мокрой землёй и чем-то ещё – сладковатым, приторным, будто гниющие фрукты. Этот запах въедался в ноздри, от него слегка кружилась голова.

Клим уже начал думать, что кроме него здесь никого нет – по-настоящему живого. Только статуи из плоти да те, кто стал частью пейзажа. И существа – он чувствовал их присутствие где-то на краю восприятия, как шевеление в кустах, как чужой взгляд в спину, от которого холодеют лопатки.

И тогда он услышал крик – не такой, как раньше. Не предсмертный, полный агонии, а отчаянный, рыдающий, полный бессилия и злости одновременно. Женский голос рвал воздух, и в нём не было просьбы о помощи – только ярость и боль.

Клим замер, прислушался. Звук шёл со стороны старой ротонды – той самой, где когда-то по выходным играл духовой оркестр. Теперь её купол был наполовину скрыт плющом, а колонны почернели от грязи и покрылись пятнами мха, влажного и склизкого на вид.

Он двинулся на звук, крадучись, используя каждое укрытие – стволы деревьев, груды кирпичей, оставшиеся от разрушенной ограды. Тело работало на автомате, будто вспоминая давно забытые навыки: как двигаться бесшумно, как дышать ровно, как смотреть не прямо, а боковым зрением, чтобы заметить движение раньше, чем оно станет угрозой.

Он увидел её издалека. Девушка лет двадцати пяти, в потёртых джинсах и зелёной куртке – слишком лёгкой для этого влажного воздуха, продуваемой насквозь. Она стояла перед группой застывших людей – семейной парой с ребёнком в коляске – и трясла женщину за плечо, трясла так, будто пыталась разбудить после долгого, слишком долгого сна.

– Проснитесь! – голос срывался на хрип, потом снова взлетал до крика. – Пожалуйста, проснитесь! Что с вами?! Вы слышите меня?!

Женщина не отвечала. Её лицо, покрытое слоем пыли, оставалось спокойным, почти улыбающимся. Она смотрела на ребёнка в коляске, и рука её замерла в воздухе, будто она собиралась поправить ему одеяло. Для неё время остановилось в том самом моменте, когда всё было хорошо.

Аня обхватила голову руками, потом снова вцепилась в плечо статуи, пытаясь её раскачать, но тело не поддавалось – оно было тяжёлым, неподвижным, как камень, вросший в землю. Только пыль осыпалась с плеч женщины, медленно кружась в воздухе, оседая на руках Ани серым налётом.

– Нельзя… нельзя так… – Аня говорила уже больше себе, отступая на шаг. Она обвела взглядом застывшую семью, и в её глазах плескалось что-то, чего Клим не мог сразу определить – не просто страх, что-то другое. – Я одна?..

Она обернулась, и Клим увидел её лицо полностью: бледное, испачканное грязью и слезами, с разводами на щеках, но глаза – серые, широко распахнутые – горели. В них не было сломленности – была ярость, было отчаяние, которое ещё не стало пустотой.

Клим наблюдал с расстояния, прячась за толстым стволом старого дуба. Он видел, как её плечи вздрагивают от рыданий, как она обнимает себя руками, будто пытаясь согреться. Видел энергию в её движениях, ту самую ярость отчаяния, которой у него уже не было – только холодная, выстуженная пустота.

Он должен был решить: выйти или остаться в тени. Люди в новом мире могли быть опаснее тварей – он знал это ещё из старой жизни, из тех редких походов, где встречал не только дикую природу, но и диких людей. Но она была первой, кто дышал, плакал, смотрел глазами, в которых ещё теплился свет.

Он сделал шаг из-за дерева, намеренно шумно – чтобы не напугать, чтобы дать ей время заметить его до того, как он подойдёт слишком близко.

Аня вздрогнула, резко обернулась, отпрыгнула назад, едва не споткнувшись о корень. Рука метнулась к поясу, где висел небольшой туристический топорик.

– Стой! – голос сорвался, но в нём уже не было истерики – только готовность защищаться. – Кто ты?

Клим медленно поднял руки, показывая пустые ладони.

– Я… не знаю. Тоже очнулся.

Она не расслаблялась. Пальцы побелели на рукояти, глаза бегали по нему – помятый костюм, грязь на рубашке, дрожащие руки.

– Один?

– Один.

Секунду она смотрела на него, потом перевела взгляд ему за спину, проверяя, не прячется ли там кто-то ещё.

– Там правда никого?

– Никого. Только ты.

Аня выдохнула, опустила топорик, но руку не убрала – держала вдоль бедра, готовая в любой момент поднять снова.

– Что это за место? – спросила она. – Что случилось?

– Не знаю.

– Совсем?

– Совсем. – Клим опустил руки. – Я очнулся в парке минуту назад – может, час. Не понимаю.

– Я тоже. – Она помотала головой, будто пытаясь проснуться. – Я в метро была, ехала куда-то, а потом – безмолвие и эти.

Она кивнула в сторону застывшей семьи. Клим посмотрел на них: женщина, мужчина, ребёнок в коляске. Спокойные лица, будто спят с открытыми глазами.

– Они живые? – тихо спросила Аня.

– Не знаю, – Клим подошёл ближе, протянул руку, но не коснулся.

– Я таких много видела на платформе, на эскалаторах, на улице – стоят и стоят, как будто время для них замерло.

– А для нас – нет.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Сколько ты уже здесь? – спросил Клим.

– Не знаю. Солнце вставало два раза, или три – я сбилась.

Где-то вдалеке хрустнула ветка. Оба замерли, прислушиваясь; вокруг было тихо, только листья шелестели.

– Ты видел… – Аня запнулась, подбирая слово. – Других? Не таких, как мы, и не этих?

Клим помрачнел.

– Видел. Там, у фонтана. – Он замолчал, будто решая, стоит ли говорить. – Человек. Он был внутри дерева. Живой, кричал. А потом дерево проросло сквозь него насквозь. Я не знаю, как это объяснить.

Аня побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

– А ещё?

– Кости. В кустах. Обглоданные – кем-то или чем-то.

– Значит, они здесь. Те, кто охотится.

– В метро другая была, – сказала Аня тихо. – Тонкая, сухая, шелестела, как бумага. Я спряталась в вагоне, она прошла мимо, долго стояла, потом ушла.

– Они везде?

– Не знаю. Но если ты видел кости… значит, не все от них убегают.

Клим провёл рукой по лицу – пальцы дрожали.

– Надо уходить отсюда, пока светло.

– Куда?

– Не знаю. Из парка. К людям.

– Каким людям? – Аня усмехнулась горько. – Ты видел здесь людей, кроме нас?

Клим посмотрел на неё: серые глаза, испачканные щёки, сжатые губы. Она не плакала – злилась. И эта злость сейчас была важнее любой надежды.

– Ты первая, – сказал он.

– И ты первый. – Она помолчала. – Значит, или единственные, или просто повезло встретиться.

– Или не повезло.

Аня посмотрела на него долгим взглядом, потом убрала топорик в петлю на поясе.

– Пойдём вместе. Пока не знаю куда, но вместе.

– Пойдём.

Они постояли ещё минуту, глядя на застывшую семью: женщина с поднятой рукой, мужчина с полуоткрытым ртом – видимо, что-то говорил, ребёнок в коляске смотрел в небо.

– Ей, наверное, холодно, – вдруг сказала Аня.

– Что?

– Ребёнку. Он легко одет, а тут ветер.

Клим не нашёлся, что ответить – просто смотрел на девочку, застывшую в своём последнем мгновении, и думал о том, сколько таких же замерших детей по всему городу, по всему миру.

Аня отвернулась.

– Пошли. Здесь правда оставаться нельзя.

Она пошла вперёд, не оглядываясь; Клим двинулся следом, сжимая в кармане рукоять ножа. Парк шумел листвой, будто ничего не случилось, будто эти годы безмолвия были просто ещё одним днём.

Где-то в глубине чащи снова хрустнула ветка – ближе, чем в прошлый раз. Клим почувствовал это раньше, чем услышал: воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, и в нём появилась та самая вибрация, от которой начинали ныть зубы.

– Стой, – прошептал он, доставая нож. Лезвие блеснуло тускло, почти не отражая свет. Он знал, что вряд ли это поможет против того, что там, в зарослях, но сам факт, что в руке есть что-то твёрдое, холодное, реальное, давал хоть каплю надежды – или иллюзию контроля.

Аня замерла, не оборачиваясь. Она тоже слышала – не звук, а его отсутствие. Птицы, перекликавшиеся где-то вдалеке, замолкли; ветер стих, даже листья перестали шелестеть, будто прислушиваясь.

– Оно ищет нас, – тихо сказал Клим, не отводя взгляда от густых зарослей справа. – Нужно спрятаться.

Аня кивнула, не споря; её рука снова легла на топорик.

– Идём в тот фудтрак, – быстро сказала она, указывая на покосившийся зелёный вагончик, полускрытый под сенью разросшихся клёнов.

Они двинулись почти бесшумно, короткими перебежками, пригибаясь к земле. Клим шёл последним, то и дело оборачиваясь. За спиной ничего не было – только безмолвие, густое, как смола, и воздух, становившийся всё тяжелее с каждой секундой.

Дверь вагончика была приоткрыта, будто кто-то ушёл и не успел закрыть. Аня скользнула внутрь первой, Клим за ней, бесшумно притворив дверь и оставив щель в пару сантиметров, чтобы видеть снаружи.

Внутри пахло затхлостью, старым маслом, кислятиной – будто когда-то здесь пролили молоко и так и не отмыли. Столы и стулья были сдвинуты, на прилавке лежала засохшая горчичница, а с потолка свисала паутина, густая, как вуаль, серая от пыли.

Аня прислонилась к стене, тяжело дыша. Клим остался у щели, прильнув глазом к узкому просвету. Ничего – только деревья, трава, безмолвие. Но он чувствовал: оно там, где-то совсем рядом.

Прошла минута, другая. Воздух в вагончике стал спёртым, но Клим боялся дышать слишком громко.

И тогда это появилось.

Существо не было похоже ни на человека, ни на животное – оно было чем-то средним, ошибкой, воплощённой во плоти. Тело под два метра ростом стояло на двух мощных, согнутых в коленях ногах, покрытых жёсткой, чёрной, как сажа, шерстью. Шерсть лежала неровными клочьями, будто её выдирали или она вылезла сама от болезни. Длинные, пятипалые руки почти касались земли, заканчиваясь изогнутыми когтями, тускло поблёскивавшими в скупом свете.

Но больше всего пугала голова: вытянутая, без ушей – только два тёмных отверстия по бокам черепа, пасть, широкая и разорванная, будто её натянули на острый каркас, полная игольчатых, бритвенно-острых клыков, влажных от чего-то, что не было слюной.

А над ней – два глаза, не звериные, не человеческие: красные, светящиеся тусклым внутренним огнём, как раскалённые угли, присыпанные пеплом. В них не было ни злобы, ни голода – только холодное, нечеловеческое внимание.

Тварь медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по стенам фудтрака, будто ощупывая хрупкую металлическую оболочку. Она замерла, прислушиваясь тем, чего у неё не было. Воздух вокруг неё казался гуще, темнее – она всасывала в себя не только звук, но и сам свет.

Дрожь пробежала по спине Клима ледяной волной. Казалось, этот плоский, красный взгляд видит сквозь грязное стекло и тонкий металл, насквозь, до самых костей. В горле пересохло; он сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки.

Сейчас, сейчас оно рванётся, сорвёт дверь, и всё закончится – не геройски, а быстро, грязно, в клочьях и крике. Но тварь медленно, почти нехотя, отвела взгляд. Её внимание переключилось на что-то другое; она развернулась, и мощные ноги зашуршали по высокой траве, удаляясь в сторону ротонды – туда, где осталась та самая застывшая семья.

Клим не видел, что произошло дальше, только слышал: приглушённые, влажные, отрывистые звуки – хруст, шорох, тихий скрежет. Ни крика, ни борьбы – только методичное, равнодушное уничтожение того, что уже давно перестало быть людьми, но всё ещё занимало место в этом мире.