Две стороны равновесия. Свет в конце тоннеля

Хайдарали Усманов

Две стороны равновесия. Свет в конце тоннеля

Начало

Первые лучи восходящего солнца проявились не сразу. Словно они сами достаточно долго прислушивались к дыханию мира, прежде чем осмелиться коснуться земли. И только потом, где-то за восточным краем небес тонкая грань ночи еле заметно дрогнула, и из неё начала проступать бледная, почти прозрачная теплота. Она была робкой, едва заметной, как первый вздох новорождённого дня, но в этой хрупкости скрывалась неизбежность.

Склоны древних гор приняли её молча. Эти исполины, седые от прожитых тысячелетий, хранили на своих телах следы ветров, бурь и падений звёзд. Их камень был иссечён морщинами трещин, словно кожа старцев, помнящих времена, когда небо было ближе, а земля – моложе. Для одних они казались воплощением величия, нерушимой опорой мира. Для других – немым напоминанием о собственной ничтожности и страхе перед тем, что не поддаётся ни пониманию, ни власти.

Всё больше освещавшее эту территорию солнце поднималось медленно, не торопясь, будто следуя древнему ритуалу. Его свет сперва скользнул по вершинам, задевая лишь самые острые гребни, и там камень вспыхнул холодным золотом. Затем лучи потекли ниже, расплескиваясь по склонам, и серый цвет гор начал рассыпаться на десятки оттенков. Где-то проступала тёплая охра, словно в камне дремал застывший огонь… Где-то камень отдавал синевой и фиолетом, напоминая о ночном холоде, ещё не отпустившем мир… В тени ущелий задерживались глубокие сине-чёрные тона, будто сама ночь цеплялась за горы, не желая уходить с территории, которую считала своей добычей.

Утренний и достаточно плотный туман, стелившийся у подножий, медленно уже редел под неумолимым взглядом наступающего света. Он поднимался тонкими, извивающимися лентами, и казалось, будто горы выпускают из себя дыхание, тяжёлое и древнее. Лучи солнца пронзали этот туман, дробясь на мягкие переливы розового и янтарного, и воздух начинал мерцать, словно наполненный духовной ци.

Для того, кто смотрел на этот рассвет с чистым сердцем, горы открывались как величественные стражи мира – спокойные, терпеливые, исполненные скрытой силы. Но для того, чья душа была полна тревоги, в этих же очертаниях виделась угроза. Таким разумным все эти тёмные расселины напоминали пасти чудовищ, а нависающие скалы – буквально кричали о готовности сокрушить любого, кто осмелится бросить им вызов.

И всё же солнце продолжало свой путь, не обращая внимания ни на страхи, ни на восхищение смертных. С каждым мгновением свет становился плотнее, увереннее, и горы, как бы ни были они древни и мрачны, были вынуждены принять новый день, вновь позволив миру увидеть их истинное лицо – суровое, прекрасное и равнодушное ко всем суждениям.

На первый взгляд могло показаться, что седые горы вечно были погружены в абсолютную, нерушимую тишину. Словно сам мир здесь задержал дыхание, боясь потревожить покой древних исполинов. Каменные склоны стояли неподвижно, не выдавая ни малейшего признака жизни, и даже свет, казалось, ложился на них осторожно, беззвучно, как почтительный ученик перед строгим учителем. В такие мгновения возникало обманчивое ощущение, будто здесь нет ни времени, ни движения, а само существование застыло между вдохом и выдохом. Но вся эта, кажущаяся вечной, тишина была лишь тонкой вуалью… Обманом, доступным лишь тем, кто смотрел поверхностно. Природа не бывает ни мёртвой, ни безмолвной – она лишь говорит иначе, на языке, который нужно уметь услышать. Стоило задержаться, вслушаться глубже, и из-под каменного спокойствия начинали проступать звуки, редкие и разрозненные, но оттого особенно отчётливые.

Где-то высоко, почти у самого края неба, раздавался крик птицы. Он был коротким и резким, словно надрезал прозрачный утренний воздух, а затем эхом скользил вдоль скал, многократно отражаясь и искажаясь, пока не растворялся в глубине ущелий. Иногда этот крик отзывался другим – более низким или, напротив, тонким, и тогда становилось ясно, что над горами пролегают невидимые пути крылатых существ, давно принявших эти высоты как свой дом.

В расщелинах камней, где за века накопилась пыль и тонкий слой земли, просыпались насекомые. Их присутствие выдавал едва уловимый стрёкот – не настойчивый и не громкий, а словно нерешительный, будто сама жизнь проверяла, безопасно ли выходить навстречу дню. Этот стрёкот то возникал, то исчезал, вплетаясь в общий узор звуков, подобный редким, но точным ударам кисти на свитке старого мастера.

Ниже, там, где склоны уступали место редким рощицам и цепким кустарникам, отзывалась листва. Лёгкое дуновение ветерка прокатывалось по горам, и листья отвечали ему мягким шуршанием, похожим на шёпот множества голосов. Этот звук не был хаотичным – он поднимался волнами, перекатывался с одного уступа на другой, словно горы переговаривались между собой, делясь вестями нового дня.

Иногда ветер, встретив узкое ущелье, усиливался и начинал свистеть, тонко и протяжно. Тогда этот свист напоминал далёкую флейту или заунывный напев древнего культиватора, давно ушедшего из мира смертных. Он проникал в самое сердце, вызывая странное чувство – смесь покоя и настороженности, будто кто-то невидимый наблюдал за всем происходящим, не вмешиваясь, но и не исчезая.

Так постепенно иллюзия абсолютной тишины рассыпалась, обнажая истинное лицо гор. Они жили – не так, как города или леса, не шумно и не суетливо, а медленно, глубоко и размеренно. Их звуки были редки, но каждый из них нёс в себе отпечаток вечности, напоминая: даже в самом, казалось бы, безмолвном месте мир продолжает дышать, говорить и идти своим бесконечным путём.

И всё же эта размеренная, почти священная гармония не была вечной. В какой-то миг в неё вонзилось нечто чуждое – резкое, грубое, несущее в себе волю человека. Сначала это было похоже на ошибку слуха… На случайный отголосок ветра, застрявший между скалами… Но уже в следующее мгновение никаких сомнений просто не осталось. Так как достаточно протяжный, хрипловатый звук охотничьего рога рассёк утренний воздух, словно удар клинка по тонкому стеклу. Он был слишком громким, слишком прямолинейным, чтобы принадлежать горам. Этот звук не просил и не шептал – он приказывал, заявляя о вторжении. Эхо мгновенно подхватило его, размножило и исказило, и потому казалось, будто сразу десятки рогов откликнулись со всех сторон, заставляя склоны гулко дрожать.

Птицы, ещё мгновение назад свободно чертившие в небе свои пути, вспорхнули и разлетелись в панике. Их крики смешались в беспорядочный хор. Крылья зашуршали, рассекая воздух. И тишина, к которой так долго прислушивался мир, рассыпалась окончательно. Насекомые смолкли, словно их кто-то оборвал на полуслове, а листва, недавно шептавшая о рассвете, теперь зазвучала резче, тревожнее, подхватывая напряжение, разлившееся по склонам.

Звук рога повторился – короче, настойчивее. В нём уже отчётливо угадывался смысл. Сигнал… Знак… Часть отлаженного ритуала охоты… И подобные звуки не рождались случайно. Ими пользовались именно тогда, когда добыча была опасна, когда зверь мог разорвать человека или опрокинуть всадника вместе с конём, когда страх нужно было перекрыть громом и уверенностью. Каждый протяжный выдох рога был наполнен не только воздухом, но и решимостью, жаждой крови и азартом погони.

Где-то в глубине долин послышался ответ – другой рог, иной тональности, более глухой, но не менее властный. Затем ещё один. Они перекликались между собой, выстраивая невидимую сеть звуков, сжимавшуюся вокруг своей цели. Горы, привыкшие к медленному течению времени, теперь стали проводниками человеческой суеты. Звук катился по камню, отражался от уступов, проваливался в ущелья и вновь вырывался наружу, многократно усиленный.

И со всеми этими многочисленными и в чём-то даже гулкими сигналами в пейзаж ворвалось движение. Где-то далеко, за гребнями и скальными выступами, уже слышался глухой перестук копыт. Он был ритмичным и тяжёлым, и земля, пусть едва заметно, но отзывалась на него. Запахи тоже изменились. К чистому утреннему воздуху примешался запах пота, кожи, металла и звериной ярости, которую несли с собой кони и люди.

Вся эта великолепная картина рассветных гор была словно разорвана грубой рукой. Там, где недавно царила сдержанная, вечная жизнь тихой и спокойно природы, теперь хозяйничала охота – шумная, настойчивая, неумолимая. И где-то впереди, среди скал и лесных островков, уже чувствовал приближение этой звуковой бури тот самый зверь – опасный, загнанный и, возможно, смертельно хищный, чьё дыхание смешивалось с утренним туманом, а сердце билось в унисон с каждым новым протяжным кличем охотничьих рогов.

И вскоре, между вековыми деревьями, чьи корни вгрызались в камень, словно когти древних зверей, и тёмными, нависающими скалами вдруг возникло движение – резкое, неестественное для этого спокойного, медленного мира. Из тени, где ещё мгновение назад прятались лишь мох и холодный камень, вырвалась бегущая фигура. Она металась, спотыкаясь, резко меняя направление, словно сама земля под ногами стала враждебной и пыталась сбросить её в пропасть. И, как бы это не казалось странным, все звуки охоты сходились к ней, как к единственной точке. Гудение многочисленных охотничьих рогов, отдалённый гул копыт, резкие оклики людей – всё это преследовало именно эту одинокую фигуру. Настигало её… Дышало в спину… Воздух вокруг словно сгустился, пропитанный страхом и отчаянием, и каждый новый шаг давался бегущему всё тяжелее, будто сами горы пытались удержать его.

Несмотря на рваные, судорожные движения, в этой фигуре легко угадывался человек. Юный, слишком тонкий и хрупкий для подобной погони. На его измученном теле висело рваньё, когда-то, возможно, бывшее одеждой, но теперь превратившееся в лоскуты грязной ткани. Они хлопали на ветру, цеплялись за ветви кустов, оставляя на них клочки, словно следы бегства, которыми мир помечал его путь. Голые участки кожи были исцарапаны, покрыты грязью и запёкшейся кровью, но он не обращал на это внимания – боль давно растворилась в первобытном страхе.

Это был совсем ещё мальчишка – лет четырнадцати, может, пятнадцати. Лицо его, искажённое паникой, казалось слишком взрослым для своего возраста, будто за последние часы или дни он прожил больше, чем многие за всю жизнь. Глаза были широко распахнуты, и в них отражался не рассвет и не горы, а только одно – приближающаяся смерть. Сейчас он дышал слишком рвано, судорожно втягивая воздух, словно тонул и пытался ухватить последний глоток.

Он бежал не как опытный охотник или воин, а как загнанный зверь – инстинктивно, почти вслепую. Иногда он оглядывался через плечо, и в эти краткие мгновения движения его становились ещё более хаотичными. Он видел – или ему казалось, что видел, многочисленные тени между деревьями… Сверкание металла… Силуэты всадников… И каждый такой взгляд отнимал у него драгоценные мгновения.

Под ногами хрустели сухие ветки, срывались камни, катясь вниз с глухим стуком. Несколько раз он почти падал, но каждый раз, каким-то чудом, удерживался и снова бросался вперёд. В одном месте он проскользнул между двумя скалами. Где было так узко, что взрослый человек в доспехах вряд ли смог бы пройти там верхом. И, буквально на миг, это дало ему иллюзию спасения. Но тут же вновь раздался новый звук рога. И звучал он куда ближе. Громче… Безжалостнее…

В этой панике было ясно только одно… Он не бежал ради цели. Он бежал ради самого движения. Ради ещё одного шага. Ещё одного удара сердца. За его спиной надвигалась угроза, слишком великая и неумолимая, чтобы её можно было назвать просто охотой. И горы, древние и равнодушные, молча смотрели, как по их склонам мчится маленькая человеческая жизнь, отчаянно пытаясь ускользнуть от судьбы, которая уже почти настигла его.

Понимание этого пришло к нему не сразу. А накрыло внезапно, тяжёлой, ледяной волной. Звуки больше не тянулись за ним одной нитью – они начали расходиться, появляясь то справа, то слева, то откликаясь где-то впереди глухим эхом. И теперь рога уже не перекликались беспорядочно. В их голосах уже чувствовалась выверенная расстановка. И даже полноценный холодный расчёт. Его гнали не просто вперёд… Его медленно, но верно, загоняли в определённое место. Которое наверняка уже давно было окружено полноценной петлёй.

Немного погодя, буквально сломя голову бегущий паренёк резко остановился, почти налетев грудью на выступ скалы, и в панике закрутил головой. Взгляд метался, цепляясь за каждую тень, за каждую трещину в камне, будто там могла скрываться тропа спасения. Его сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках гулом, заглушая собственное дыхание. В этот миг горы перестали быть фоном – они стали ловушкой.

Резко выдохнув, он рванулся в сторону. Туда… Где между камней виднелась узкая полоска тени. Его ноги скользнули по осыпи, и он с размаху ударился плечом о каменную стену. Боль вспыхнула, но была тут же сметена страхом. Он даже не вскрикнул – лишь судорожно втянул воздух и снова побежал, оставляя на сером камне тёмные следы. Острые края скал безжалостно впивались в кожу, раздирая её, но он не замечал этого, словно тело перестало принадлежать ему. Кустарники, редкие и жестокие, словно нарочно выросшие здесь, чтобы цеплять и рвать, уже в который раз за время этого бесконечного бегства, снова встали на его пути. Он вломился в них, не раздумывая, и их длинные и безжалостные колючки тут же впились в ткань, а затем и в плоть. После чего рваньё, что ещё недавно было простой, но крепкой одеждой, окончательно утратило форму. Ткань трещала, расползаясь по швам, лоскуты оставались на ветвях, как немые свидетельства его отчаянного бегства. Где-то оборвался рукав, где-то разошёлся ворот, оголяя исцарапанную, перепачканную кожу.

Беглец снова споткнулся и упал, ударившись коленями о камень. На мгновение мир сузился до вспышки боли и тёмных кругов перед глазами. Руки машинально упёрлись в землю, и ладони тут же напоролись на острые камешки. Кровь выступила, но паренёк лишь ещё крепче стиснул зубы и, пошатываясь, поднялся. Останавливаться было нельзя – сама мысль об этом казалась равной смерти. Ведь звуки охоты становились всё ближе. Теперь он различал не только рога, но и голоса – приглушённые, отрывистые, уверенные. Где-то щёлкнуло снаряжение, звякнул металл. Эти звуки резали слух куда сильнее, чем собственные стоны. Он снова заметался, словно убегающий заяц, постоянно меняя направление своего движения. Бросаясь то к скалам, то обратно к деревьям, словно пойманная в сеть рыба, которая всё ещё бьётся, не понимая, что каждый рывок лишь сильнее стягивает петлю.

Он уже не чувствовал, как острые камни раздирают ступни босых ног… Как колючки царапают лицо и шею… Щёку обожгло болью, когда он задел ею какую-то сухую ветку, и тёплая влага тяжёлыми каплями потекла вниз, смешиваясь с грязью. Но даже этого он почти не осознал. В голове билась лишь одна мысль… Бежать… Куда угодно… Лишь бы не туда, откуда надвигались эти звуки.

Так, истерзанный, израненный, в лохмотьях, что едва держались на нём, он метался между камнем многочисленных скал и кустарником, оставляя за собой следы крови, ткани и отчаяния. А окружавшие его горы, равнодушные и древние, молча принимали эту жертву. Словно впитывая в себя его страх и боль, пока кольцо погони неумолимо сжималось вокруг маленькой, упрямо цепляющейся за жизнь человеческой фигуры.

Кольцо вокруг беглеца сжималось медленно, но неотвратимо, как удавка, затянутая уверенной рукой. Это было не хаотичное преследование, а выверенная, почти будничная работа. Такая, какую выполняют люди, привыкшие к охоте и знающие, что добыча рано или поздно устанет. Звуки шагов и голосов теперь возникали со всех сторон, постепенно и неумолимо перекрывая все возможные пути отхода. Где-то впереди ломались ветви, слева раздавался приглушённый свист – условный сигнал, справа отвечали коротким окликом. Мир для беглеца уже сужался до узкого, рваного пространства, наполненного страхом и болью.

Он и сам прекрасно знал о том, что большинство преследователей были простыми егерями и охотниками. Их одежда была практичной и потёртой, без излишеств, цвета земли и лесной тени. На плечах – грубые кожаные куртки, на ногах – сапоги, видевшие не один сезон. В их руках были копья, короткие луки, охотничьи ножи. Они не стремились настигнуть его первыми и не бросались вперёд, даже когда видели возможность для подобного рывка. Ведь их задача была иной. Они перекрывали тропы, выходы из ущелий, узкие проходы между скалами, не давая жертве ни единого шанса вырваться. Их движения были спокойны, почти ленивы, и именно в этом спокойствии таилась главная опасность. Для них он был не человеком, а целью. Той самой добычей, которую они должны были надлежащим образом “подготовить”, и “преподнести” своему господину.

И всё только потому, что над всей этой сетью, над серой массой тех, кто просто делал свою работу, нависала иная угроза – яркая, броская и смертельно холодная. С другой стороны склона, там, где местность позволяла двигаться быстрее, показалась группа всадников. Их кони резко отличались от всего, что видел беглец до этого. Это были красивые, ухоженные животные с лоснящимися боками, заплетёнными гривами и умными, спокойными глазами. Они двигались легко, уверенно, словно сами знали цену своей выучке.

Одежда всадников не имела ничего общего с практичностью. Ткани были дорогими, цвета – насыщенными, вышивка поблёскивала даже в рассеянном утреннем свете. На поясах висели мечи с богато украшенными ножнами, инкрустированными металлом и камнями, за спинами – изящные луки, явно созданные не только для боя, но и для демонстрации статуса. Это были не те, кто загонял дичь ради пропитания. Это были те, для кого охота была развлечением и подтверждением власти. И в центре этой, выбивающейся своей роскошью из общего строя, группы людей ехал молодой паренёк. На вид – почти ровесник беглеца. Его конь выделялся даже среди остальных. Его сбруя была украшена резьбой и металлом, седло – мягкое, дорогое, явно идеально подогнанное под хозяина. Юноша сидел в нём уверенно, чуть небрежно, словно знал, что здесь и сейчас ему ничто не угрожает. Его лицо было холёным, без следов лишений, кожа чистой, черты правильными. Но в глазах уже не было юношеской наивности. Там сквозило что-то иное, тёмное и очень неприятное.

Это было выражение человека, слишком рано узнавшего, что мир подчиняется его желаниям. Власть и вседозволенность уже успели оставить на нём свой след, стерев сомнения и сострадание. Он смотрел на происходящее не с тревогой и не с азартом охотника, а с холодным, ленивым интересом, будто наблюдал за представлением, поставленным исключительно ради него. Иногда он наклонялся к одному из спутников, что-то говорил, и те тут же передавали команды дальше – коротко, чётко. И кольцо загонщиков вокруг сжималось ещё сильнее. Егеря ускоряли шаг… Всадники меняли направление, перекрывая последние лазейки… Беглец же, истерзанный и обессиленный, чувствовал это почти кожей. Пространство вокруг него больше не принадлежало ему.

И вскоре, впереди беглеца, показался тупик. Обрыв скалы, слишком крутой, чтобы его можно было обойти. А сзади его уже нагоняли звуки шагов и копыт. Уверенные и слишком близкие. И над всем этим, словно печать судьбы, возвышалась фигура юного всадника на богато украшенном коне, чьё спокойное, испорченное властью лицо ясно говорило, что эта охота просто обязана закончиться именно так, как он того пожелает.

Всё дальше отступая, беглец почти не смотрел под ноги – лишь пятился, спотыкаясь, чувствуя спиной холодное, пустое пространство. Камень под пятками внезапно исчез, и лишь в последний миг он понял, куда загнал себя. Перед ним, за полосой редкой травы и осыпающегося щебня, раскрывался обрыв – тёмный, глубокий, уходящий вниз так далеко, что взгляд терялся в тумане и утренней дымке. Оттуда тянуло холодом и пустотой, словно сама пропасть терпеливо ждала.

Именно в этот момент паренёк замер на месте, дрожа всем телом. Грудь судорожно вздымалась, дыхание срывалось, в глазах метался безумный блеск. Он растерянно развернулся, переводя взгляд с края пропасти на приближающихся людей. Кольцо преследователей уже практически сомкнулось вокруг него. И тёмные фигуры загонщиков мелькали в ближайших кустах. Егеря уже выходили из-за деревьев и камней, не спеша, уверенно, держа оружие наготове. Всадники остановились чуть поодаль, возвышаясь над ним, словно судьи.

– Не дайте ему сделать глупость! – Тут же раздался резкий, властный крик. И этот немного визгливый и пока ещё ломкий голос принадлежал тому самому молодому всаднику с холёным лицом. В нём не было тревоги. А лишь раздражение от осознания того, что беглец мог бы осмелиться испортить тщательно продуманное развлечение. Он подался вперёд в седле, его слегка раскосые глаза сузились, и рука нетерпеливо дёрнулась, указывая на мальчишку у обрыва.

– Остановите его! Он мне нужен живым!

Команда была подхвачена мгновенно. Один из загонщиков, стоявший сбоку, уже натягивал тетиву. Его движения были отточены, спокойны, без колебаний. Для него эта добыча не была человеком, а всего лишь целью, которую нужно было срочно обездвижить. А когда скрип натягиваемой тетивы закончился, практически сразу раздался сухой, короткий щелчок, и охотничья стрела сорвалась с тетивы.

Загнанный в это место паренёк даже не успел осознать, что произошло. Резкий удар обжёг ногу, будто в неё вонзился раскалённый клин. Он вскрикнул, тело дёрнулось, равновесие было потеряно. Раненная нога подкосилась, и он, не удержавшись, рухнул на колени, а затем – на бок, судорожно пытаясь отползти от края обрыва, видимо всё ещё надеясь на иллюзию спасения.

Инстинктивно он вытянул руку, хватаясь за ближайшее – за чахлый куст, росший у самой кромки обрыва. Пальцы вцепились в ветки, царапая кожу, и на мгновение ему показалось, что он спасён. Но этот куст был лишь обманом – его корни, истончённые временем и ветрами, едва держались в каменной крошке. Так что практически сразу раздался тихий, зловещий треск. Земля под кустом осыпалась, корни вырвались из камня, и вместо опоры куст стал тяжёлым грузом. Он дёрнул паренька за собой, вниз, туда, где не было ни камня, ни ветки, ни шанса. Глаза мальчишки расширились от ужаса, рот открылся в беззвучном крике, который тут же перешёл в пронзительный, отчаянный вопль. После чего тело беглеца-неудачника исчезло за краем обрыва, уносимое вниз вместе с кустом и осыпающимися камнями. И его панический крик оборвался также внезапно, словно его перерезали, и над пропастью вновь повисла тишина – тяжёлая, давящая.

Окружившие это место люди застыли в растерянности. Несколько камешков ещё долго срывались вниз, звеня и стукаясь о скалы где-то в глубине. Молодой же всадник, явно бывший главой этого бесчеловечного действа, медленно и достаточно напряжённо, выпрямился в седле, глядя в пустоту обрыва. На его лице буквально на мгновение мелькнула тень недовольства. Не сожаление… А именно раздражение… И всё из-за того, что эта охота закончилась совсем не так, как он планировал. А окружавшие это место величественные горы остались всё также безмолвны. Они приняли падение этого несчастного точно так же равнодушно, как тысячи лет принимали рассвет… Ветер и кровь… Вновь скрыв в своей глубине ещё одну сломанную человеческую судьбу…

Но тишина над обрывом продлилась не так уж и долго. Она была разорвана резким, злым вдохом – словно кто-то с усилием сдерживал ярость, прежде чем позволить ей вырваться наружу. Это тот самый молодой благородный резко дёрнул поводья, и конь под ним недовольно фыркнул, переступив с ноги на ногу, но всадник не обратил на это ни малейшего внимания. Его холёное лицо исказилось в гримасе, аккуратные черты словно заострились, а в глазах вспыхнул холодный, злой блеск. Это было не разочарование – это была уязвлённая гордость.

– Идиоты… – Глухо процедил он сквозь зубы. Все присутствующие вокруг него тут же напряглись. Егеря и загонщики виновато опустили взгляды, кто-то поспешно отступил на шаг, словно стараясь стать невидимым. Они уже прекрасно знали этот тон. Он всегда означал чью-то смерть.

– Я ясно сказал всем! Не дать ему умереть самому… – Голос благородного стал громче, резче, и в нём прозвучала ничем не прикрытая истерическая нотка. – Я хотел видеть, как этот грязный бастард умоляет меня о смерти… Хотел смотреть, как он понимает, кому принадлежит его жизнь!

Он резко повернул голову и уставился на того самого загонщика с луком. Тот побледнел, словно вся кровь разом отхлынула от лица. Лук выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на камни.

– Ты… – Юный господин указал на него пальцем, будто на вещь, которая стала его раздражать одним только своим существование. – Ты лишил меня этого удовольствия.

Загонщик упал на колени, почти сразу, как подкошенный.

– Господин!.. – Его голос сорвался, стал тонким, жалким. – Я… я лишь хотел угодить вам! Я стрелял, чтобы… Чтобы всё было именно так, как вы велели… Я не думал, что он… Что он сорвётся в это ущелье… Я всего лишь старался ради удовольствия хозяина!