Пепел старых миров

Каринапомнила тот день. Они были на станции,в парке — одном из немногих мест, гдевоздух не был стерильным, где под ногамишуршала настоящая трава, привезеннаяс терраформированных миров, где деревьяросли из настоящей почвы, а не изгидропонных установок. В парке пахлоземлей и зеленью — запахами, которыесистема рециркуляции не моглавоспроизвести, запахами, которыенапоминали о том, что когда-то планетаЗемля была живой. Лара тогдабыла маленькой, она носила короткиештанишки и панамку с ромашками, и онабегала по газону босиком, потому чтоКарина разрешила, потому что в тот деньей хотелось, чтобы дочь была счастлива.

Ларасмеялась, потому что отец щекотал ее, иее смех разносился по всему парку,заставляя прохожих оборачиваться иулыбаться. А Карина стояла рядом идержала в руках камеру, и думала о том,что этот момент нужно сохранить, потомучто такие моменты бывают нечасто. Онанажала на спуск, и ветер в тот самый мигподул сильнее, и волосы Лары взлетеливверх, и на снимке получилось то, чтополучилось, — живое, настоящее,невозможное.

Теперьфотография стояла здесь, в этой стерильнойкаюте, и напоминала о том, что когда-тоу Карины была другая жизнь. Жизнь, вкоторой она не была Адмиралом. Жизнь, вкоторой она была просто матерью.

Уизголовья койки, на маленькой тумбочке,привинченной к стене, стоял старыймеханический хронометр. Это былаединственная вещь, оставшаяся от отца— человека, которого Карина почти непомнила, но чья кровь текла в ее жилахи чья фамилия открывала двери, которыедругим были закрыты навсегда. Бронзовыйкорпус, поцарапанный, потертый, хранилтепло его рук, и Карина иногда, просыпаясьсреди ночи, касалась этого металла,пытаясь уловить в нем что-то, что связывалобы ее с прошлым. Стекло хронометра былотреснуто когда-то — давно, еще до того,как часы перешли к ней, — и тонкаяпаутинка трещины пересекала циферблатпо диагонали, как шрам на лице. Но стрелкивсё еще ходили. Каждое утро Кариназаводила хронометр — поворачиваламаленькую бронзовую головку, чувствуя,как внутри, в глубине механизма,пробуждается пружина, как зубцы сцепляютсяс зубцами, как время снова начинает свойбег. Это был ритуал, единственная даннаясебе слабость, единственное, чтонапоминало ей о том, что время течет нетолько в докладах и приказах, но и здесь,в этой тесной каюте, где стены помняттолько ее одну.

Настене над койкой не было ничего. Никартин, ни плакатов, ни напоминаний.Только серая, гладкая поверхность, такаяже, как стены командного пункта, такаяже, как всё, что окружало Адмирала КаринуВеласкес последние двадцать лет. Каринане любила, когда на неё кто-то смотрел,когда она засыпала. Ей не нужны былиглаза на стенах — у неё были глазаподчинённых, глаза Совета, глазаВерховного Координатора, которыесмотрели на неё дажев пустой каюте — потому что за двадцатьлет она сама научилась смотреть на себяих глазами.

Вуглу, у двери, стоял встроенный шкаф.Металлический, такой же серый, как всёв этой каюте, с гладкой дверцей, накоторой не было ручки — она открываласьот легкого касания в нужном месте.Внутри, на плечиках, висела форма. Многоформы. Парадная — темно-синий мундир ссеребряным шитьем, награды, которыхстало больше после последней кампании,и каждая награда была памятью о чем-то,что Карина носила в себе, не выставляянапоказ. Повседневная — более простойпокрой, тот же темно-синий, но без шитья,без блеска, для тех дней, когда не нужнобыло представлять Конкордат передчужими. Полевая — серо-зеленая, сусиленными вставками на плечах и локтях,для высадок на планеты, где воздух ещепригоден для дыхания, но пули свистели напорядок чаще, чем на учениях.

Всёбыло развешано в строгом порядке —мундиры слева, брюки справа, рубашкипосередине. Каждый предмет имел своеместо, и Карина знала это место так жехорошо, как знала расположение каждогокорабля во флотилии. Всё было отутюженодо идеальных стрелок, всё начищено дозеркального блеска — сапоги, туфли,ботинки, стоящие на нижней полке в триряда. Она могла одеться в темноте, неглядя, и ни одна пуговица не оказаласьбы не на том месте.

Надверце шкафа, с внутренней стороны, быломаленькое зеркальце. Карина смотреласьв него каждое утро, проверяя, всё ли наместе. Волосы — убраны. Воротник —застегнут. Награды — на своих местах.Всё в порядке. Адмирал готов к новомудню.

Иллюминаторзанимал всю стену напротив входа.Бронестекло, толстое, почти непробиваемое,с легким сиреневатым отливом, которыйпридавали ему примеси, защищающие отрадиации. За ним был космос. Черный,бесконечный, равнодушный. И там, внизу— Мертвая Земля.

Каринастояла перед иллюминатором, прислонившисьлбом к холодному стеклу, и смотрелавниз. Стекло было таким холодным, чтокожа на лбу начинала неметь, но она неотстранялась — ей нужен был этот холод,чтобы не забывать, что она чувствует,чтобы не превратиться окончательно вмашину для принятия решений, которойеё хотели видеть.

Серыйшар висел в черноте, застывший, как трупв гробу. Безжизненный. Мертвый. Егоповерхность была покрыта сеткой высохшихрусел древних рек — когда-то они былиполноводными, синими, живыми, они неслисвои воды к океанам, которые кормилимиллиарды существ. Теперь это былипросто шрамы, оставшиеся на лице планеты,напоминание о том, что было и чего невернуть. Кратеры от метеоритов, упавшихна нее за миллионы лет, зияли наповерхности, как рты мертвецов, застывшиев последнем крике. Облака, когда-то белыеи пушистые, теперь были серыми, тяжелыми,ядовитыми — они висели над континентами,как саван.

Когда-тотам были океаны. Синие, глубокие, полныежизни. Киты пели свои песни в глубине,и люди слушали их и не понимали, о чемони поют. Когда-то там были города.Огромные, сверкающие, с башнями, уходящимив небо, с улицами, где кипела жизнь.Когда-то там были леса. Зеленые, шумные,с птицами, которые пели на рассвете, сзверями, которые бродили в тени деревьев.Когда-то там были люди, которые не знали,что их мир умрет.

Теперьэто было просто напоминание. О том, чтовсё проходит. Империи, цивилизации,целые планеты. О том, что власть — этотолько отсрочка, что законы — толькослова, что границы, которые люди тактщательно чертят на картах, стираютсяпервым же катаклизмом.

Каринабыла высокой — под метр восемьдесят, сфигурой, которую не спрячешь под мундиром,фигурой, выкованной десятилетиямижестких тренировок, походных пайков ибессонных ночей. Короткие темные волосыс проседью на висках были убраны встрогий военный зачес — ни один волосне смел выбиться, ни одна прядь не смелаупасть на лицо. Эта седина появилась неот времени — она появилась в ту ночь,когда она получила известие о смертимужа, и с тех пор не исчезала, какнапоминание о том, что даже Адмиралы немогут защитить тех, кого любят.

Лицоее, красивое когда-то, с правильнымичертами и гладкой кожей, сейчас казалосьвысеченным из камня. Высокие скулы,тонкие губы, прямой нос — всё это былокрасиво в своей правильности, но лишеножизни, как статуя, которую вырезали измрамора и забыли оживить. Глубокиеморщины у рта и между бровями былиследами тысяч принятых решений, тысячжизней, положенных на алтарь долга,тысяч ночей, когда она сидела над картамии просчитывала шансы, зная, что от еецифр зависят судьбы миллионов.

Толькоглаза выдавали усталость. Серые, стальные,с темными кругами под ними — кругами,которые не могли скрыть никакие тональныесредства, никакие маски, никакая выправка.Глаза, которые видели слишком много,чтобы удивляться, и слишком мало, чтобырадоваться. Глаза, в которых отражаласьМертвая Земля — и в этом отражении былочто-то общее между женщиной и планетой,что-то, что делало их похожими.

Наней был халат — длинный, серый, форменный,с поясом, завязанным на узел. Под ним небыло ничего, кроме нижнего белья. Онаеще не оделась. Не спешила. У нее былоеще несколько минут, чтобы побыть неАдмиралом, не командующим флотомКонкордата, не тем, кто отвечает за жизнимиллионов, — а просто женщиной, котораястоит перед иллюминатором, смотрит назвезды и думает о дочери. Думает о том,смеется ли сейчас Лара, как на той старойфотографии, или, может быть, плачет,спрятав лицо в подушку, как в детстве,когда ей снились кошмары.

— Доброеутро, Адмирал.

Голосиз динамиков был ровным, синтезированным,без единой эмоции — таким же, как всёна этой станции, как стены ее каюты, какформа в шкафу, как решения, которые онапринимала каждый день. Карина даже необернулась. Она продолжала смотреть наМертвую Землю и думать о том, что когда-то,много лет назад, здесь тоже было утро.Настоящее, с солнцем, встававшим из-загоризонта, с птицами, будившими спящих,с людьми, которые не знали, что их счастье— только миг, только вздох в бесконечности.

— Докладывай.

Стенарядом с ней засветилась, ожила,превратившись в голографический экран.Свет был синим, холодным, он резал глазапосле полумрака каюты, и Карина зажмуриласьна секунду, привыкая. На экране замелькалисводки, цифры, карты. Глаза скользилипо ним, автоматически выхватывая главное,как выхватывают из потока воды камни,о которые можно споткнуться.

Вуглу экрана появилось лицо адъютанта— молодого лейтенанта с идеальнымпробором и глазами, полными того особогоподобострастия, которое Карина ненавиделабольше всего на свете. Лейтенант смотрелна нее с почтительного расстояния —так, чтобы не вторгаться в личноепространство Адмирала, но достаточноблизко, чтобы она видела каждую егоэмоцию, каждую дрожь на губах, каждоедвижение глаз.

— Сводказа ночь, Адмирал. Волнения на трехколониях Вольных Миров. В секторе семь— пиратская атака на караван. Торговыйфлот понес потери: три грузовозауничтожены, экипажи, предположительно,погибли. Повышение активности в поясеастероидов: наши патрули зафиксировалиперемещения неизвестных кораблей,предположительно неопознанных,предположительно враждебных. Требуетсяваше решение по размещению дополнительныхсил.

Каринаслушала вполуха. Пираты, контрабандисты,повстанцы — это было обычным делом.Рутина. Бумажная работа для кого-тодругого. Где-то там, внизу, на ВольныхМирах, люди сжигали портреты Координатора,жгли флаги Конкордата, кричали о свободе,о которой не имели понятия. Где-то впоясе астероидов корабли без опознавательныхзнаков — чьи именно, знали все, но вслухникто не называл, — перевозили грузы,которых никто не видел, по маршрутам,которые никто не прокладывал. Где-тоумирали люди, которых она никогда неузнает, и их смерть ляжет на ее совестьочередным грузом, который она научиласьне замечать.

Еемысли были далеко — там, где сейчас еедочь.

— Иеще, Адмирал. — Голос адъютанта сталдругим, менее официальным, более…человеческим, что ли. — Личное сообщениеот вашей дочери.

Каринаповернулась. Впервые за последние минутына ее лице появилось что-то живое. Морщинычуть разгладились, губы дрогнули, вглазах мелькнул свет — тот самый, которыйона прятала ото всех годами, тот, которыймог выдать ее слабость, ее боль, еелюбовь, которую она не имела правапоказывать. Свет, который делал ее неАдмиралом, а матерью.

— Давай.

Голограммасменилась. Сухие сводки исчезли, картыпогасли, лицо адъютанта растворилосьв голубоватой дымке. Вместо них появилосьлицо Лары.

Ларабыла копией отца — те же карие глаза,теплые, живые, с золотистыми искорками,которые зажигались, когда она улыбалась;те же мягкие черты лица, не имеющиеничего общего с жесткими линиямиматеринского лица; тот же легкий, чутькурносый нос, который на ее лице смотрелсяуместно и мило. Темные волосы, густые,непослушные, были небрежно собраны впучок на затылке, и пряди выбивались изэтой прически, падали на лицо, на плечи,на тонкую шею, обтянутую дешевой тканью.

Нащеке Лары красовались пятна краски —синей, желтой, красной — которые она,кажется, даже не пыталась стереть. Нашее висело старое кольцо отца на кожаномшнурке — кольцо, которое Карина просилаее не надевать в публичных местах, потомучто оно было единственным, что связывалоее с прошлым, которое лучше было неафишировать. Но Лара носила его постоянно,и Карина знала это, и не настаивала,потому что запрещать дочери любить отцабыло выше ее сил.

ГлазаЛары горели тем особенным огнем, которыйбывает только у восемнадцатилетних,впервые познавших свободу, впервыепочувствовавших, что мир больше, чемстены академии, больше, чем правила,больше, чем мать, которая всегда знает,как лучше. Это был огонь, который Каринакогда-то носила в себе, — до того, какстала Адмиралом.

— Привет,мама! — Голос ее звенел, переливался,как колокольчик, как ручей весной, какчто-то живое, настоящее, невозможное вэтой стерильной тишине. — Я на Тантале!Уже заселилась в академию. Здесьпотрясающе! Ты не представляешь, какиетут люди — настоящие, не как нашастерильная публика. Я пишу портретодного старика, он механик, у негомеханическая рука, и он слушает древнююмузыку. Рок, кажется? Я влюбилась в этотгород. Здесь пахнет жизнью, мама! Нерециркулированным воздухом, а настоящим— маслом, едой, потом. Здесь всё живое!Не волнуйся за меня, я в порядке. Целую.И не смей присылать за мной охрану!

Голограммапогасла.

Каринасмотрела на пустое место, где толькочто было лицо дочери. Тантал. Это словозвучало в ее голове, как приговор. Тантал— один из самых опасных узлов ВольныхМиров. Место, куда бегут те, кому естьчто скрывать. Место, где законы Конкордатане работают. Где криминал, контрабанда,постоянные стычки, бордели, притоны,черный рынок — всё это перемешано втакой густой коктейль, что даже опытныеагенты отказывались туда соваться.

Ларатам. Одна. Без защиты. Без нее.

Онаподошла к тумбочке, взяла в рукифотографию. Стекло было холодным, рамка— гладкой, отполированной до блеска.Лара на фотографии была младше — летдесять, с теми же веснушками, с той жеулыбкой, с теми же глазами, которыесмотрели на мир с таким доверием, что уКарины каждый раз сжималось сердце.

Онапоставила фотографию на место. Взялахронометр. Завела. Поворот головки —тихий, привычный, почти автоматический.Внутри что-то щелкнуло, зашевелилось,и стрелки, до этого застывшие, началисвой бег — медленный, неумолимый, вечный.Тихое, успокаивающее тиканье наполнилокаюту, смешалось с гулом системжизнеобеспечения, с шелестом воздухав вентиляции, с биением ее собственногосердца.

Вгруди что-то сжалось — старым, знакомымспазмом, который она научилась игнорироватьмного лет назад. Спазмом, который приходилвсегда, когда она думала о Ларе. О том,что она не была рядом, когда дочь делалапервые шаги. Не была рядом, когда тапошла в школу. Не была рядом, когда у нееслучилась первая любовь, закончившаясяслезами. И сейчас не была рядом, когдаЛара, такая смелая, такая наивная, такаябесконечно уязвимая, отправилась наТантал, в самое сердце той тьмы, которуюКарина знала слишком хорошо.

Носейчас, в тишине каюты, перед лицомМертвой Земли, этот спазм был сильнее,чем обычно. Может быть, потому что онане спала третью ночь. Может быть, потомучто сегодня ей снился отец — человек,которого она почти не помнила, но чейголос все еще звучал в ее голове, когдаона закрывала глаза. Может быть, потомучто она посмотрела на Мертвую Землю иподумала: «Когда-нибудь и Тантал станеттаким же. И Лара будет там, когда этослучится».

— Адмирал?— Голос адъютанта вернул ее в реальность,выдернул из мыслей, в которых она тонула,как в болоте. — Еще одно. Срочный вызовиз Зала Совета. Верховный Координатортребует вашего присутствия. Немедленно.

Каринавыдохнула. Глубоко, медленно, выпускаяиз себя все то, что не имело права бытьв Адмирале. Кивнула — себе, стене, томуневидимому глазу, который всегда смотрелна нее из-за стекла.

— Иду.

Онаподошла к шкафу, открыла дверцу легкимкасанием. Металл послушно скользнул всторону, открывая ряды формы. Парадная.Темно-синий мундир с серебряным шитьем— сегодня ей нужно быть Адмиралом, непросто командующим, а символом, знаком,тем, кто представляет власть Конкордатаперед Советом. Шитье на воротнике иобшлагах изображало звезды — те самые,под которыми родилась империя, и те, подкоторыми она умрет, если не справится.

Высокиесапоги из натуральной кожи — единственнаяроскошь, которую она себе позволяла.Кожа была мягкой, теплой, она пахлачем-то живым, настоящим, тем, чего небыло в этой каюте, в этой форме, в этойжизни.

Онаоделась быстро, привычно, не глядя.Каждое движение было отточено годами,доведено до автоматизма, до рефлекса.Рука сама находила пуговицы, пальцысами застегивали их, ноги сами скользилив сапоги. Мундир сел идеально, как втораякожа, как броня, как та оболочка, закоторой можно спрятаться от всего мира.Награды заняли свои места на груди —каждая была выстрадана, каждая былачастью ее жизни, ее выбора, ее пути.Волосы были убраны под фуражку. Взеркальце на дверце шкафа она увиделаАдмирала. Не Карину, не женщину, котораясмотрела на Мертвую Землю и думала одочери. Адмирала. Командующего флотомКонкордата. Того, кто несет ответственностьза безопасность миров.

Фуражкасидела на голове, как корона. Козырекотбрасывал тень на лицо, делая глазаеще более глубокими, еще болеенепроницаемыми. В этом полумраке никтоне увидит, что она не спала три ночи.Никто не увидит, что ее руки дрожат,когда никто не смотрит. Никто не увидит,что внутри нее, под мундиром, поднаградами, под этой маской силы и власти,живет женщина, которая боится за своюдочь так, как боялась бы любая мать.

Вдверях она остановилась. Бросилапоследний взгляд на Мертвую Землю. Серыйшар висел в пустоте, как напоминание.Как приговор. Как обещание того, чтождет всех, кто не умеет защищать тех,кого любит.

— Явытащу тебя оттуда, Лара, — прошепталаона. Губы ее почти не двигались, голосбыл тихим, как вздох, — таким, чтобыникто не услышал. — Как только закончуздесь.

Дверьзакрылась с тихим шипением. Каютаопустела. Только хронометр продолжалтикать — мерно, успокаивающе, отсчитываявремя, которого у Адмирала всегда быломало. И фотография на столе — Ларасмеется, запрокинув голову, волосыразвеваются, веснушки рассыпаны поносу, и она не знает, что ее мать сейчасидет в Зал Совета, чтобы принять решение,которое, возможно, спасет ее — илипогубит навсегда.

Вкоридоре Адмирала ждали. Двое охранниковв парадной форме замерли у двери,вытянувшись в струнку. Адъютант стоялчуть поодаль, с папкой в руках — настоящей,бумажной, с грифом «Совершенно секретно».В коридоре было светло и чисто, как воперационной, и пахло здесь так же —озоном и стерильностью.

— Корабльготов, Адмирал, — сказал адъютант, шагаяследом. — Ждет в личном доке.

— Вооружение?

— Повашему приказу. Полный комплект.

— Хорошо.

Онашла по коридору, и шаги ее звучали твердо,уверенно, как у человека, который знает,куда идет и зачем. Охранники двигалисьсзади, не отставая, не приближаясь.Адъютант семенил рядом, заглядывая вглаза, готовый к любому вопросу.

Каринане спрашивала ни о чем. Она знала, чтоВерховный Координатор не вызывает еепросто так. За этим вызовом стояло что-товажное — что-то, что требовало ееприсутствия лично, а не через голографическуюсвязь. Что-то, что нельзя было доверитьканалам связи, даже самым защищенным.

Онавышла в личный док.

Корабльждал — маленький, юркий, замерший надпосадочной платформой в невесомости,удерживаемый магнитными захватами,которые тихо гудели, питая его системырезервной энергией. Это был не боевойкрейсер, не фрегат, не эсминец — это былскоростной катер, созданный для одного:доставлять Адмирала из точки А в точкуБ быстрее, чем кто-либо успеет заметитьеё перемещение.

Егообшивка была чёрной — не просто чёрной,а той глубокой, бархатистой чернотой,которая не отражала свет, а поглощалаего, делая катер почти невидимым на фонекосмоса. Говорили, что краска эта стоиладороже, чем сам корабль, и наносиласьвручную, слоями, в специальных доках,где воздух очищали до последней молекулы.Корпус был обтекаемым, плавным, безединого выступа — капля ртути, застывшаяв полёте, хищная и стремительная.

Длинаего не превышала двадцати метров —ровно столько, чтобы вместить кабинупилота, небольшой отсек для пассажиров(или одного пленного), двигательный блоки минимальный запас топлива. Ничеголишнего. Каждая деталь здесь былаподчинена одной цели: скорость,манёвренность, незаметность.

Двигатели— два компактных плазменных реактора,расположенных в хвостовой части,способные разогнать катер до субсветовойскорости в пределах системы и обеспечитьточный, как укол скальпеля, прыжок вСедой Зоне на короткие дистанции. Междуними, спрятанный за броневыми створками,прятался импульсный ускоритель — тайноеоружие, позволявшее выжать из пространствамаксимум, оставив преследователейдалеко позади, если бы кому-то пришло вголову преследовать самого АдмиралаКонкордата.

Вооружение?На катере не было тяжёлых орудий — зачемони кораблю, который никогда не вступаетв бой? Но под обшивкой, в скрытых отсеках,прятались две турели с лазерными пушкамималого калибра — для отпугивания, дляослепления, для того, чтобы пробить дырув корпусе особо настойчивого противника.И система маскировки — не простоглушители сигнатуры, а полноценныйэкран, способный сделать катер невидимымдля самых совершенных сканеров Конкордата.Говорили, что эту систему разрабатывалиличные инженеры Верховного Координатора,и что таких кораблей во всём флоте —единицы.

Светав доке было мало — только дежурные огнивдоль стен да тусклое свечение индикаторовна корпусе катера. Красные, синие, зелёные— они пульсировали в такт работающимсистемам, как сердце, как дыхание, какобещание скорости.

Трапбыл опущен — узкая металлическаялестница, ведущая внутрь, в чрево этогочёрного зверя. Ступени её были покрытырифлёной резиной, чтобы не скользить,и на каждой ступени, в тусклом свете,поблёскивали капельки масла — кто-тоиз техников только что проверял двигатели.

Каринаподнялась на борт, не оборачиваясь.Охранники остались в доке — на станцииона была в безопасности. Адъютантпопытался последовать за ней, но онаостановила его жестом.

— Ждиздесь.

— Но,Адмирал...

— Жди.Здесь.

Онавошла в кабину, и трап поднялся за нейс тихим шипением, герметизируя вход.Внутри было тесно — два кресла дляпилотов спереди, два откидных сиденьядля пассажиров сзади, и ни сантиметрасвободного пространства. Стены кабиныбыли обшиты мягким, приглушающим звукматериалом, в цвет обшивки — чёрным, седва заметным тиснением, изображающимгерб Конкордата.

Креслопилота было старым, разношенным — Кариназапрещала его менять, сколько нипредлагали. Кожа обивки, когда-то чёрная,выцвела до серого на сиденье иподлокотниках, повторяя контуры еётела. В этом кресле она провела тысячичасов — вглядываясь в звёзды, отдаваяприказы, возвращаясь с миссий илиотправляясь на новые.

Приборнаяпанель перед ней светилась мягкимголубым — экраны, тумблеры, сенсорныепанели. Всё на своих местах, всё проверено,всё готово. Над панелью, на отдельномдисплее, горела карта станции — запутаннаяпаутина переходов, доков, секторов,жилых уровней. Точка их текущегоместоположения пульсировала зелёным.Цель — центральная сфера, Зал Совета —алым.

Каринасела в кресло, надела шлем. Системыожили, заговорили с ней голосами, которыеона знала лучше, чем голоса людей.Двигатели загудели, наполняя кабинувибрацией, которая отдавалась в костях,в позвоночнике, в каждой клетке.

— Курс,Адмирал? — спросил корабельный интеллект.Голос его был спокойным, чуть хрипловатым— таким, каким бывает голос у старогослуги, который знает все привычкихозяина.

— ЗалСовета. Основной док.

— Есть.

Корабльоторвался от стыковочного узла — плавно,почти невесомо, как пушинка, сорвавшаясяс ладони. Магнитные захваты отпустилиего с тихим щелчком, и катер поплыл впустоту дока, разворачиваясь к выходу.

Виллюминаторе проплывали доки — огромные,многоярусные, забитые кораблями всехразмеров и мастей. Жилые сектора — стёплым жёлтым светом в окнах, с силуэтамилюдей, которые ещё не знали, что Адмиралуже в пути. Парки с искусственнымидеревьями, под которыми гулялиискусственные люди, не знающие, что ихмир — только мыльный пузырь в пустоте.

Каринасмотрела на них и думала о дочери. О том,что та сейчас, возможно, стоит у окна всвоей комнате в академии на Тантале исмотрит на звёзды. На те же звёзды, чтои она. На те же самые, холодные иравнодушные.

Или,может быть, она спит, уткнувшись носомв подушку, и ей снится отец, которогоона почти не помнит. Или она смеётся сновыми друзьями, такими же молодыми,такими же беспечными, такими же увереннымив том, что жизнь — это приключение, а невойна.

Катернырнул в транспортный туннель — длинную,освещённую редкими лампами трубу,пронизывающую кольцо станции насквозь.Стены туннеля неслись мимо с такойскоростью, что огни сливались в сплошныеполосы — белые, жёлтые, красные. Где-товнизу, под ними, гудела станция, дышала,жила. А они летели — сквозь металл,сквозь стекло, сквозь тысячи жизней,которые Карина должна была защищать.

Выходиз туннеля открылся внезапно — и передними, в чёрной пустоте, повисла центральнаясфера Зала Совета. Прозрачная, хрупкая,невозможная, она парила в пустоте, какмыльный пузырь, который вот-вот лопнет,но не лопается уже сотни лет. Катерзаложил плавную дугу, подходя кстыковочному узлу, и Карина на секундузадержала дыхание. Там, внутри, за этойпрозрачной стеной, за этой иллюзиейхрупкости, решалась судьба человечества.Не громкими декларациями, не торжественнымиречами — тихими голосами, сухимидокладами, холодными цифрами. Решаласьтам, где никто из тех, чья судьба решалась,никогда не был и никогда не узнает, какзвучат эти голоса.