Спасибо вам, люди! Искренние истории

– …Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

Сердце блудницы

Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как все люди, совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю.

– Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошел. Да что там – свиньей был. Это нужно, полезно вспоминать, чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной.

…Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у нее не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать.

Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке: сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешевом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у нее и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может.

Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна.

А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла.

– Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от хорошей жизни. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А еще хотела от одиночества убежать. Но не знала как – не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребеночка и он ее будет любить. И станет теперь у нее в жизни все по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже потаскухам нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у нее было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь.

Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная вдрабадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трехмесячный малыш.

– Верка-потаскуха, – прошелестел по храму испуганный старушечий шепот.

Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой – блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений.

Молодой батюшка был не в духе. Дома болела дочь, нервничала матушка, они сильно поругались. А тут еще крестины, и он опаздывает. И Верку-потаскуху еще нелегкая принесла. Да, он знал, кто это.

Зачем Вера тогда пришла впервые в храм, она и сама не понимала. Наверное, потому, что некуда было идти. Она почти ничего не говорила и все так же то смеялась, то плакала. И заглядывала отцу Евгению в глаза, как будто ждала чего-то, что хоть немного облегчит ее невыносимую боль. А болеть было чему.

– Я смотрел тогда на ее ребенка, – вспоминал батюшка, – и чувствовал, что у меня волосы становятся дыбом. Это был настоящий уродец. Какая-то бесформенная голова, всё как будто не на своих местах. Вера сказала, что он еще и слепой. «Почему? – спрашивала она меня заплетающимся языком. И перегаром от нее разило противно так. – Делать-то что?»

Отец Евгений замолчал и несколько раз вытер ладонью лицо. Как будто хотел смыть навязчивое воспоминание, но оно не уходило.

– А я… – опять заговорил он и схватился за голову. – Знаешь, что сделал тогда я? Я же знал про ее похождения, городок-то маленький. Я сказал: «А что ты хотела? Всю жизнь грешила, теперь всю жизнь терпи!!! Пойди проспись сначала, потом поговорим». И пошел по своим делам. Понимаешь, Лена?! По своим делам пошел! Мимо прошел…

– А разве не так? Разве не за грех? – спросила я.

– Так или не так, знает только Господь!

…Вера тогда молча повернулась и, шатаясь, пошла прочь со своей коляской. Тяжело, медленно, как будто придавленная бетонной плитой. Это была какая-то черная безысходность. Она шла в пустоту. А сзади шипела какая-то бабушка:

– Ишь, удумала! Пьяная приперлась. И хохочет еще…

Сторож Степан шел за Веркой по пятам. Как будто боялся, что она вернется. И гнала, гнала ее какая-то волна прочь от храма, да что там от храма – из жизни. Нет ей места в жизни этой. Нет!

Отец Евгений обернулся и посмотрел ей вслед. Вроде бы все правильно сказал, но жгло все внутри. «Не вернется ведь, – шептало сердце. – Ну, значит, не нужен ей Бог. Ладно, пора крестить».

– Я ни бабушке той шипящей ничего тогда не сказал, ни Степану, Лен, – почти простонал отец Евгений. – Почему? Да не до того мне было. Чиновник большой сына крестил. Спонсор. Опаздывать нельзя.

* * *

Ночью отцу Евгению не спалось. Он ворочался в кровати, вставал, уходил на кухню, возвращался…

– Ты чего не спишь-то? – сонно пробормотала матушка Ирина.

Он рассказал. Она помолчала, встала, вскипятила чайник, и долго они сидели тогда на кухне.

Вспоминали, как «залетела» без мужа двоюродная сестра матушки. И как ни уговаривали они ее, сделала аборт. А ведь и деньги были, и работа. Как бросила в роддоме дочь с гидроцефалией их знакомая. «Я не буду матерью инвалидки!» – сказала она тогда. И муж хороший, и дом полная чаша, и все равно.

– А девочка эта, блудница, на самое дно опустившаяся, и родила, и не бросила. Не оправдываю ее, но посмотри – сердце-то любящее, чистое. Ты ж говоришь, больной очень ребеночек. Понятно, что больно ей, страшно. Вот и пьет. А ты ей про грех и расплату, про «проспись»… Согреть ее надо было сначала, обнять, пожалеть, поплакать вместе с ней. Она же за этим пришла. За соломинку хваталась. А там, глядишь… Эх, батюшка… Ладно, идем спать, тебе рано служить…

* * *

Утром отец Евгений пришел в храм задолго до службы. Там уже была Лидия Ивановна – одна из старейших прихожанок.

Она почти всегда была в храме. Уходила позже всех, приходила раньше. А иногда и ночевать оставалась – в строительном вагончике. Нечего ей было дома делать, после того как потеряла одного за одним сына и мужа. И сама еле выжила. Спас ее тогда отец Евгений. Но это уже другая история.

– Лидия Ивановна, здравствуйте! Вы Верку знаете? Ну эту…

– Благословите, батюшка. Да кто ж ее не знает!

– А где она живет, знаете?

– Где живет, не знаю, но сейчас спит она у меня дома с Мишуткой своим, бедолажкой. Я и питание ему купила.

– Как это?..

Вчера вослед уходящей Верке смотрел, задумавшись, не только отец Евгений. Смотрела и Лидия Ивановна. Услышала она случайно их разговор и пошла следом за еле волочащей ноги женщиной с ее коляской.

– Вера, Вера, постой!

Верка остановилась и зло посмотрела на нее мутными глазами.

– Что, тоже про грехи? Сама знаю…

Лидия Ивановна помолчала, а потом обняла эту пахнущую водкой молодую женщину и начала гладить по голове. Как когда-то своего сына.

Верка сначала пыталась вырваться, а потом обмякла и прижалась к Лидии Ивановне. Как мечтала всегда прижаться к матери, но не обнимала та ее, и разрыдалась, и рыдала, рыдала, как ребенок.

– Он, он-то за что страдает? Это из-за меня, да? Из-за меня? Я же хотела все по-другому. Жизнь изменить хотела, счастливым его сделать, любить. А он вон какой, Мишутка мой. Врачи говорят, долго не протянет. Ест из шприца, не видит. Лицо вон, как через мясорубку…

– Ты уже изменила жизнь, девочка, – прошептала Лидия Ивановна. – Ты просто сама еще не понимаешь. И люби его, люби, – ему это нужно… и тебе тоже.

«Девочка»… Так Верку не называла даже мать. А потом все только и звали потаскухой. Она плакала и плакала… И как будто легче ей становилось.

Лидия Ивановна позвала Веру к себе: «Чайку попьем, отдохнешь, помоешься». Чувствовала старая женщина, сама пережившая нечеловеческое горе, что, отпусти она ее сейчас, она не только не вернется в храм, но произойдет что-то страшное.

* * *

…Лидия Ивановна тихонько закрыла за собой дверь. Отец Евгений сел рядом с Веркой на кровать.

– Прости меня, Вера, не то я вчера сказал, не о том, – долетели до нее слова батюшки.

Вера рассказывала ему, как родила, услышала тихий писк, и как будто солнце для нее взошло. «Все, все будет теперь хорошо!» – думала она.

А потом были слова врачей про то, что урод, что смертник, кто-то даже про «неведому зверушку» сказал. И даже показывать ей сына не хотели. Никому и в голову не могло прийти, что потаскуха такого ребенка-урода не бросит.

Рассказывала, как в реанимацию к нему рвалась, а ее не пускали: «Иди уже домой. Родила нам тут…» Как ничего не говорили – почему такой. «Шляться надо было меньше», – и все.

– Мне страшно на него было смотреть, больно. Непонятно, как жить. Но бросить-то как?! Живое же… Уж какой есть. Сама виновата.

Из роддома врачи провожали ее молчанием.

– Надо же… Кто бы мог подумать, – сказала вдруг старенькая акушерка. – Тут здоровых бросают. А эта…

Рассказывала Вера, как дома пила с горя – впервые в жизни. В себя приходила, только когда Мишутка от голода кричал. Молоко у нее пропало, и она давала ему дешевую смесь. Сил сосать у него не было, и она кормила его из шприца, как научили в роддоме. Он срыгивал, а она опять кормила – так часами. Как гулять с ним не выходила, людей боялась. Как из окна с сыном чуть не выбросилась. Жить-то как и на что? Но что-то остановило ее.

– А я, Лен, сидел, слушал все это, и мне казалось, что я прикоснулся к чуду, – говорил отец Евгений. – Вот грешница передо мной, видавшая виды, прожженная, всеми презираемая, нами – такими чистыми, порядочными. А ведь шелуха все это, случайное, наносное. Под этой грязью – сердце светлое, доброе. Смелое сердце, которое не побоялось ношу такую на себя взвалить. Ни на секунду ведь не задумалась она аборт сделать или бросить своего Мишутку. А ведь никто от нее не ожидал. Как же мы ошибаемся в людях, Лен. Как ошибаемся! Это так страшно! Душа какая у нее! Больная, а живая, любящая! И я со своим: «Нагрешила…» Ох, Господи!

А еще вспоминал отец Евгений слова своего старенького духовника из Лавры: «Сначала полюби, образ Божий в человеке увидь, а потом учи! Слышишь, сынок! Полюби! Самого последнего грешника! Тогда сердце тебе правильные слова подскажет, не казенные. Мы же, священники, иногда что-то умное, духовное скажем и пошли своей дорогой. Дела, требы. А боль и горе человека не видим. Прошли мимо этой боли и забыли. И пропал человек. Окаменела душа. А ведь он к нам как ко Христу пришел. Всегда помни об этом! Не дай Бог мимо горя пройти, оттолкнуть. Не дай Бог!»

* * *

На следующий день несколько женщин из храма отца Евгения убирались в Веркиной захламленной квартире. Рассказал он им все. Кто-то принес старенькую детскую кроватку, белье, ползуночки. Матушка Ирина отдала коляску. Скинулись на памперсы, на питание. Медсестра Валентина Петровна, прихожанка, через день заходила проведать Мишутку. Девчонки с клироса забегали с ним погулять.

Верка сначала все больше лежала и плакала. А потом начала в себя приходить. Подолгу на руках с сыном сидела, что-то говорила ему. Целовала в невидящие глазки, в изуродованное лицо. Ловила мимолетную его улыбку. И страшно ей было, и хорошо. Что-то незнакомое, горячее подкатывало к горлу и заставляло биться сердце. Она наконец была нужна. И был тот, кого она любила.

– Да, любовь всем нужна, – повторил отец Евгений.

* * *

…Мишутка умер в десять месяцев. Рано утром. Так же у Верки на руках. Когда в обед зашла к ним Валентина Петровна, она все так и сидела с ним. Что-то бормотала и целовала, целовала. В глазки, в носик. Еле забрали у нее маленькое тельце.

Хоронил мальчика приход. Верку увезла скорая. Подумали все, что сошла она с ума.

– Но ничего, через месяц выкарабкалась, – рассказывал отец Евгений. – Мы ее сначала у себя с матушкой поселили. Все равно боялись, что сделает с собой что-то. В храм с собой за ручку водили. Одну не оставляли. А потом она домой ушла. На рынок свой вернулась. Но в церковь приходила, в трапезной помогала. На могилку каждый день бегала. К тому, кому она была нужна. И кто ей был нужен. Иногда срывалась, пила. Много всего было за это время. Больше десяти лет прошло. Долго рассказывать.

– А сейчас она как? Посмотреть бы на нее.

– Так ты же ее видела.

– Я?

– Помнишь, в прошлом году к отцу Димитрию в село на храмовый праздник ездили? Она же тебя своими варениками угощала… Что глаза-то вытаращила? Верка это была.

…Я вспомнила ту женщину. Полную, красивую, тихую. Мирную. Да, она была именно мирной. Рядом с ней было тепло. Отец Димитрий тогда хвалился, что Вера – их храмовый повар и лучше во всей епархии не найти. Мужа ее вспомнила, тоже тихого, молчаливого. Вроде Игорем звали. Он староста в храме. И трое пацанов у них.

– Это его дети. Он вдовец. Как-то заехал к нам на приход, и приглянулась ему Верка. Она долго поверить не могла. Грязной себя считала, потаскухой. Да и люди шептали ему: «Ты что, она же…» Но упрямый он, не слушал никого. Теперь вот семья. Молчун он, тихий, но не дай Бог кому косо на жену взглянуть. Да и не смотрит никто. Забыли все давно. Только я вот помню. И стыдно мне, и больно. Прошел я тогда мимо Веркиного горя. И если бы не Лидия Ивановна, что было бы? Страшно, Лен! Страшно! Как же легко погубить человека! Просто пройдя мимо. А у него же тоже душа, у самого пропащего грешника. Увидеть ее надо – душу эту. Легко погубить, да. Но и спасти легко. Как Лидия Ивановна. Просто согреть. Поплакать вместе. Не на шелуху смотреть, а на сердце. Не побояться испачкаться. Сердцем сердца коснуться. Полюбить. Любовь меняет все. Жизнь, мир, судьбы. Она все может. Главное – не оттолкнуть!

Из жизни сельского батюшки

Отец Купидон, Володька Поцелуй Смерти и богиня молодости и любви

У же много лет отец Димитрий – настоятель небольшого сельского храма. Мы давно дружим, и в каждый мой приезд в те края батюшка приглашает меня к себе в гости. Матушка его печет свой коронный пирог, и за чашкой чая (а иногда и не чая, и не чашкой) он рассказывает свои удивительные истории. О разных людях, судьбах, о себе. О Промысле Божием и настоящих чудесах. О любви Господа к нам. Историй у отца Димитрия много – он уже больше двадцати лет священник. И он даже начал записывать их в большую тетрадь. Истории эти разные – иногда грустные, иногда смешные. Батюшка вообще любит пошутить и посмеяться. Большей частью над собой. Очень мне в нем это нравится – умение над собой посмеяться.

Много рассказывает о своей священнической «молодости».

– Служил я тогда не здесь, а в городе. Горел, мечтал, как буду хорошим священником. А Господь смирял. Постоянно попадал в какие-то совершенно невообразимые ситуации. И смех, и слезы…

Да… Было такое. Я об этом тогдашнем таланте отца Димитрия «вляпываться» не только от него знаю. Хотя сколько лет уже прошло. Местное духовенство над этим тогда посмеивалось. И после некоторых событий, о которых я расскажу чуть позже, называло его между собой «отец Купидон». И сейчас нет-нет да и вспомнит кто-то о делах давно минувших дней.

Батюшка об этом прозвище знал, сам мне и рассказывал. Доброжелателей-то в церковной среде много, да и епархия была маленькая, провинциальная. Ну и как везде – на одном конце что-то произойдет, на другом уже все знают. Верующие – те же люди, так же любят поболтать. Но он был не в обиде. Другой его талант, как я уже сказала, – это отменное чувство юмора и умение посмеяться над собой.

* * *

Повезло несказанно отцу Димитрию, что владыкой в той епархии был тогда всеми любимый митрополит Феофилакт, покойный уже. Было ему уже много лет, и он очень хотел на покой. Ходили слухи, что старенький владыка каждый Божий день молил Господа, чтобы Тот его помиловал и освободил от этой должности. И к церковному начальству слезно взывал: «Немощен я стал, немощен…. Не по силам мне вся эта администрация». Но начальство и Господь были непреклонны.

А священники местные радовались. Любили они своего владыку – добрый он был. Рассказывают, что когда отец Феофилакт помоложе был, часто объезды своих «владений» совершал. В отдельных епархиях такие визиты начальства стихийному бедствию подобны, а здесь их ждали как праздника. Увидит, что старухе какой одинокой трудно живется, – денег даст. Многодетному священнику, у которого старый драндулет сломался, машину подарит. Во все вникал, всем старался помочь.

Но иссякли силы. А доброта осталась. С духовенством был мягок, с паствой – отец родной.

Вот и отца Димитрия после очередного его священнического пердимонокля[1] только журил по-стариковски: «Ох, отец Димитрий, отец Димитрий, тихо раньше было в нашей богоспасаемой епархии, спокойно. Вот, помню… А с тобой сплошная ажитация. Ты уж это… Постарайся, милый, чтобы в последний раз…» И кротко его крестил.

И отец Димитрий очень старался. Но, видно, судьба его такая – пердимонокли.

* * *

Только его и никого другого угораздило однажды во дни святок, когда его знакомые прихожане колядки попеть позвали (а любил он это дело, голосил, как соловей), двери перепутать. И вместо праздника ворваться с ликующими песнопениями на похороны.

А дело было так…

Позвонили ему те прихожане и сказали:

– Улица такая-то, дом такой-то, этаж пятый. Мы дверь приоткрытой оставим – заходите, батюшка, не стесняйтесь. Посидим, выпьем по-христиански, закусим. Пост-то закончился. Попоем колядочки. Вы уж не откажите, освятите собой, так сказать, нашу грешную трапезу. Мы ж к вам со всей душой.

И отец Димитрий к ним со всей душой. Поднялся он в назначенное время на этот злосчастный пятый этаж, видит: обещанная дверь приоткрыта, а за ней – ни звука.

– Не празднуют еще, меня ждут, – решил он и растрогался.

Набрал в легкие побольше воздуха, толкнул ногой дверь, ворвался уверенно и заголосил что есть мочи:

Добрий вечір, тобі,Пане господарю.Радуйся, ой радуйся, земле,Син Божий народився.Застеляйте столи,Та все килимами.Радуйся, ой радуйся, земле,Син Божий народився…

И звездой Вифлеемской на палке потрясает – в воскресной школе взял. Детки к празднику смастерили.

Смотрит: посреди комнаты и правда стол стоит. Люди сидят. Только на столе вместо выпивки и закуски – гроб с покойничком, старичком древним. И тишина.

Колядка у несчастного отца Димитрия так костью в горле и застряла. Таращится он на скорбящих, скорбящие на него… Какой-то молодой качок уже кулаки сжимает – перемолился никак батюшка, рамсы попутал[2].

И влетело бы ему, наверное, но на его счастье за столом вместе с безутешными родственниками его знакомый, я бы даже сказала, дружественный похоронный агент сидел, Володька. Владимир Петрович, по прозвищу Поцелуй Смерти. Работа у него такая – где покойнички, там и он. Отца Димитрия собой прикрыл, все быстро выяснил, и оказалось, что колядки в квартире напротив поют. Только дверь открыть забыли. А здесь не забыли – ждали желающих с дедушкой проститься.

Начал батюшка извиняться – искренне, слезно. Крестился покаянно, к двери пятился. Горе-то чужое понимает. И ужас ситуации. Простили его скорбящие – с кем не бывает. Но кто-то все равно в епархию владыке Феофилакту письмо написал: мол, что за безобразие, никакой у вашего духовенства эмпатии, примите карательные меры.

Владыка, как всегда, вздыхал и ворчал по-стариковски: «Давай уж, отец Димитрий, постарайся, чтобы в самый последний раз…»

* * *

О Володьке по прозвищу Поцелуй Смерти считаю нужным рассказать отдельно. Тем более что с ним у отца Димитрия связана еще одна история, обросшая со временем реальными и вымышленными подробностями и превратившаяся в местную легенду…

Похоронное дело Володька любил. Нет, правда. Не бывает человека без таланта. Так вот, он был настоящим гением ритуального бизнеса. Идейным. Все время повторял: «Смерть – это единственное, что точно случится с каждым из нас. В ком в ком, а в ней можно быть уверенным. Она не предаст. Так давайте же встретим ее торжественно!»

Везде, где кто-нибудь планировал расстаться с жизнью, была у него сеть своих информаторов. И мимо него в этом деле даже муха не пролетала.

Умел он обставить все красиво. И безутешные родственники всегда были уверены, что лучше, чем их дорогого покойного, в последний путь еще никто никого никогда не провожал. А все потому, что повезло ему в этот трагический миг попасть в заботливые, ласковые руки Владимира Петровича. Скорбящим ни о чем не надо было волноваться, только несуетливо и чинно-благородно оплакивать свою утрату.

Был он психологически подкованным, умеющим, когда нужно, поддержать рыдающих понимающей ритуальной слезой, а когда необходимо – ободряющей, сдержанной, приличествующей случаю улыбкой. И деньги, к слову, он за свои услуги драл не бессовестно – меру знал.

Но самым главным было то, что все старики и старушки в округе заранее мечтали, чтобы после кончины их бездыханными телами занимался именно Володька Поцелуй Смерти. А люди обычно об этом стараются раньше времени не думать. Вот в этом действительно был его талант – клиентура у него была «завербована» задолго до ее упокоения. А все потому, что изящные подходы к людям имел.

В общем, для других агентов этого дела был он серьезным конкурентом. Кто-то из них даже разорился.

Как Володя «работал» с будущими покойничками, мне сам отец Димитрий рассказывал. Он был его давним прихожанином.

К слову, они учились вместе в школе и давно дружили. И даже деятельность выбрали в какой-то степени схожую. Готовили население богоспасаемого городка N к жизни вечной. Только один занимался душами, а другой – телами.

Поцелуй Смерти всегда приходил на службу заранее, чтобы успеть со всеми поздороваться, перекинуться парой слов, о житье-бытье расспросить. Особо внимателен был к бабушкам. Понятное дело – потенциальные потребители его услуг.

– Аглаюшка Викторовна, дорогая, очень рад, очень рад. Как здоровьице? Давление не шалит? Ой, да что вы такое говорите-то? Вам еще жить и жить. Румянец вон как у девочки.

И к ручке приложится. А Аглаюшка Викторовна и рада. На зеленоватых девяностолетних щеках и вправду от удовольствия румянец проступает, если внимательно приглядеться.

– Лидочка Ивановна, кого я вижу! Сердечно приветствую! Ой, вы как солнышко, аж глаза слепит. Позвольте щечку бархатную поцелую… Как супруг ваш драгоценный? Выздоровел? Да? Точно? Счастье-то какое! А мамочка моя ему настоечку на вишневых веточках приготовила, вечерком занесу…

– Ефросиньюшка Степановна, драгоценная моя, а что это мы грустим? Последний зуб выпал? Ой, да на что вам тот зуб при вашей-то красоте? Голубой цвет платьица вам очень к лицу. Я для вас, кстати, платочек недавно прикупил. Как раз в тон. Нарядим вас, еще замуж выскочите… В обед забегу.

И ткнется влажными губами в угол Ефросиньюшкиного беззубого рта, бесконтрольно расплывающегося в мечтательной улыбке.

Так он всех своих старушечек обходил, всех приветливо чмокал – кого куда, всем внимание уделял. Стариковские их рассказы уже давно, изо дня в день об одном и том же терпеливо и почтительно слушал. А кто их еще выслушает-то?

И любили бабулечки своего похоронного агента. Если при жизни так он к ним внимателен, то и потом сделает все по-Божески, не схалтурит. И родным строго-настрого наказывали, в час их последний, роковой, только к Владимиру Петровичу обращаться. Ну помимо батюшки, конечно.

– Иначе с того света достанем!

А те, кто совсем уже в летах были и только чудом на этой грешной земле задержались, даже свои будущие похороны с ним обсуждали. И Володька увлеченно рассказывал, кому из них какой колор и фасон ритуального наряда к лицу лучше будет. Был он большим эстетом. А они и радовались как дети. Женщины же – о красоте всегда думают…

* * *

А теперь, собственно, история, в которую влип вместе с похоронным агентом мой многострадальный отец Димитрий…

Будучи прихожанином отца Димитрия, Володька всех своих православных покойничков городка N отправлял на отпевание именно к этому батюшке.

– Вы себе не представляете, – щебетал Володька безутешным родственникам, – как он молится, как молится! Усопшие лежат не нарадуются. Им при жизни столько хорошего не говорили, сколько отец Димитрий, в последний путь их провожая. И ведь от сердца все, от сердца своего христианского, трепещущего (а отец Димитрий и правда от сердца, хорошее оно у него, неравнодушное). Ну что, в этом храме обрядик совершим или какой другой на примете есть?