Ожившие по ошибке

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», которая будто ослепляла Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему-то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой-то неопознанный объект. Что-то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из-под ног. Тот солнечный луч, он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где-то там, вдали, нет, оно было здесь, прямо перед глазами; оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо, взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по-настоящему ощущая жизнь; воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где-то там; это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса», и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло-голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения; луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей; они сейчас раздавались где-то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» уже орал кто-то из окошка, но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением. А потом, взгляд Козловского приковал пруд: это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса»; и солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был гигантский зелёный Дуб! Дада, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону, и теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тело директора наполнилось невесомостью, будто он вдруг утратил связь с гравитацией, и наступила лёгкость, невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов. Они кружили где-то возле «Макдональдса». Но теперь, для директора эта суматоха превратилась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья-то влажная ступня пересекла всю картину: «это что, огромная нога, больше самого Макдональдса?». Но нет! Это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку; да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой; теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где-то на ветвях зелёного дуба, будто парила в них. Сам же пруд превратился в легендарное Лукоморье! Реальность уже полностью теряла свои границы, и Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохраняя равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими, почти осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза; и тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили.

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

Ай да Семён, ай да сукин сын! – послышалось в ушах Козловского, словно кто-то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, «У лукоморья дуб зелёный», прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что-то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный; мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью-то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

– Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где-то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась, как утренний туман. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабыяги – старуха-пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась голова домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

***

Скелеты: Георгий, Татьяна, Дмитрий и Юлия последняя ни выпуская из костяных ручонок Черепахи-Скелета – с победным, ликующим видом выплывали из пруда, как герои фантастической постановки: с комично мокрыми черепами, они выглядели одновременно нелепо и пугающе, когда с их металлических щёк и подбородков стекали капли воды, и будто они освежались ими. Подростки вокруг хохотали, указывая на них пальцами, а вот прохожие и посетители «Макдональдса» невольно ёжились – зрелище и впрямь было из ряда вон выходящим. Неподалёку проносилась Ксения Петрова на самокате, и вся счастливая, дальше некуда; она ловко примкнула к побегу из школы в самый последний момент, и её щёки всё ещё горели от волнения; она помнила, как перед тем, как присоединится к побегу, глубоко вдохнула, будто готовилась к прыжку с парашютом, и смело рванулась вслед за толпой, боясь отстать и потеряться в этом хаосе радости; и теперь она веселилась без удержу.

А внутри «Макдональдса», сейчас, разыгралась своя драма: маленькая девочка, поглощённая уже четвёртым гамбургером, вдруг пронзительно взвизгнула:

– Там Скелет из воды вышел!

Её палец указывал на пруд, и вся семья, только что вошедшая в заведение, застыла в шоке. Они не знали, что эти самые скелеты, ещё до их прихода, уже почти обжили «Макдональдс», заставляя сбежавших вместе с ними школьников выуживать из карманов последние монеты на завтрак. И сейчас, пока семья за столиком в страхе и недоумении прижалась к спинкам стульчиков, молодая кассирша, не теряя профессиональной улыбки, бросилась на выручку:

– Да не пугайтесь! Ребята сказали, что это роботы. Шутка просто!

И кажется, это успокоило всё заведение, хоть никто и ничего толком не понял.

А тем временем из пруда вынырнули Вова Савельев и Борис Макаров. Оба насквозь были мокрые, и такие сияющие и довольные, будто только что совершили кругосветное путешествие. Борис держался более сдержанно, а Вова же был воплощением неукротимой энергии, и казалось, заполнял собой всё пространство; Вова улыбался так, будто заявлял права на этот пруд и Макдональдс разом – «моё, навеки, по выходным!». Оба устроились на скамейке у Макдональдса, подставляя мокрые рубашки и майки тёплым лучам солнца, и откинулись назад, теперь отправляя улыбки синему, доброму небу, которое точно было сейчас на их стороне и улыбалось им.

Потом, в прекрасном, замерзшем моменте, Вова чуть выровнялся, ещё больше оживился, своим весёлым лицом уставился на Бориса, и сказал:

– Слышь, Борь, а я вчера с мамой всё-таки посмотрел этот её фильм – «Бриллиантовая рука».

Борис чуть удивлённо приподнял бровь, но улыбка уже пошла от такого сюрприза:

– О, любишь советские фильмы?

Вова игриво замахал рукой с какой-то комичной серьёзностью:

– Да нееет, я их вообще никогда не смотрел! Но мама-то годами смотрит, обожает. Ну и я решил, в конце концов, посмотреть хотя бы этот.

– Ну и как?

И тут Вова, не собираясь скромничать в своём восторге, взорвался фразой, как петарда:

– Слышь, просто бомба!

Борис только молча смотрел на него. Тогда Вова энергично поддел друга, легонько толкнув в колено и сказав:

– А этот Советский Союз ничего так, да? Не только же линейки с этими ...

И Вова замер на миг, и быстренько перед ним промелькнули кадры прошлого: Дружина Иваныч, Скелеты, бесконечные правила и наставления. Но он, не разрешив себя засосать в тёмные уголки, тут же тряхнул головой и прогнал воспоминания. А Борис всё молчал, видя перед собой совершенно другого Вову, открытого, искреннего, заражающего своей энергией. И сейчас, солнце било им в глаза с такой озорной настойчивостью, что Вова на мгновение зажмурился, а потом, будто бросая вызов самому небу, с наслаждением выкрикнул во весь голос:

– Остров Невезения!

Тут голос мощно пролетел поблизости, и остановил подростков, которые разом умолкли и уставились на Вову с Борисом. Вова повернул голову к Борису, и в его глазах заплясали такие же озорные искорки, как и в синем небе. Он открыл рот и, начав с едва слышного шёпота, пустился в песню:

– Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть.

И пошли узнаваемые жесты; и жесты эти Вовы выглядели настолько точными, настолько кинематографичными, что казалось, перед всеми вдруг ожила сцена из любимого фильма. Он копировал Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», и копировал с такой самоотдачей, с такой искренней радостью, что и все, даже самые равнодушные и спешащие прохожие теперь невольно начали останавливаться, буквально завораживаясь этим представлением. «Неужели фильм запал ему настолько глубоко?» – мелькали мысли у случайных зрителей.

Но магия не ограничивалась одним Вовой. Борис Макаров, поначалу просто слушатель, постепенно погружался в этот театральный вихрь. Его взгляд смягчился, стал чуть мечтательным, почти таким же, как у Юрия Никулина в тех самых кадрах. И теперь словно по невидимому мосту дуэт советских актёров перешагнул сквозь время и пространство, и воплотился здесь, в этом парке, в облике двух подростков. Они не просто подражали героям – они стали ими, захваченные единым порывом, единой энергией.

Вова набирал обороты; песня звучала всё громче, наполняясь той самой жизнью и юмором:

– Там живут несчастные люди – дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!

При этих словах руки Вовы театрально взметнулись в сторону Скелетов, и вдруг, вся сцена обрела дополнительный смысл. Совпадение стало поразительным: Скелеты с их эксцентричной внешностью действительно напоминали тех самых «дикарей» – пугающих на первый взгляд, но по-своему обаятельных. И словно про них были эти слова – «на лицо ужасные, добрые внутри», это же и есть металлические Таня, Дима, Гоша и Юлия! Борис, осознавая эти смыслы, слушал друга с застывшим на лице восторгом.

И теперь никто не сомневался: перед глазами уже десятков восхищённых зрителей, собравшихся вокруг кольцом, материализовался сам Андрей Миронов – живой, искрящийся, заражающий своим азартом, а рядом, Юрий Никулин – спокойный, ироничный, но не менее обаятельный. Теперь, будто по велению того через чур синего неба над их головами, их прошлая история – история «очкарика» и «главаря банды» – окончательно растаяла! – и остались только музыка, смех и мгновение, застывшее в воздухе.

– Крокодил ни ловится, не растёт кокос, – голос Вовы уже гремел, словно оркестровая партитура, а энергия, исходившая от него, была почти осязаемой.

И наступила кульминация, когда Вова вскочил с места и начал танцевать. Многие из собравшихся не выдержали такой кульминации и начали громко заливаться смехом, видя крупное и неуклюжее тело Вовы, но которое, сейчас, словно забыло о законах гравитации, двигаясь с удивительной лёгкостью и грацией, кружась и приплясывая. Всем вдруг показалось, что тело Вовы потеряло вес. Он не просто танцевал, он буквально парил, точь-в-точь, как Миронов на палубе. И теперь казалось, хохотало пол-Москвы, вместе с подростками и Скелетами, но это был очень-очень добрый хохот.

И тут, Черепаха-Скелет, в металлических ручонках Юлии, и вся тоже мокрая после пруда, вдруг начала подпрыгивать, словно в такт самому Вове.

- Ахаха. – воскликнула Ксюша Петрова, стоявшая как раз рядом. – смотрииите, танцуееет.

И масса изумлённых лиц повернулось к Скелету-Юлии. И теперь раздался ещё более сильный всеобщий хохот. Черепаха быстренько размахивала своими конечностями в воздухе, будто имитируя танец; и Скелет-Юлия пыталась поймать Черепаху-Скелета, которая будто отталкивалась от её костяных ладоней, чтобы вытворить в воздухе нечто подобное, что делает этот лучезарный «Вова-Миронов».

Козловский уезжал обратно в школу, но то и дело моргал, пытаясь стряхнуть с век наваждение – Дуб у Лукоморья, причудливо переплетённый с золотистым силуэтом Макдональдса у пруда. Эти образы, словно кадры из сна, всё ещё продолжали липнуть к сетчатке, мешая разглядеть размытые контуры дороги; он чувствовал себя так, будто только что сошёл с безумного аттракциона, с самых крутых американских горок.

Но не успел он прийти в себя, как реальность ударила его новой неожиданностью. Резкий скрежет тормозов, и прямо перед носом его машины возникает другая машина; и не просто машина, а какой-то сосуд, наполненный агрессией до краёв. Из неё тут же выскакивают четверо чеченских юношей. Их позы, взгляды, даже молчание – всё кричало: «Мы готовы к конфликту. Мы этого хотим».

Сначала Козловский прячется под рулём, но уже скоро, долг директора и привычка сглаживать острые углы берут вверх. Он выходит из машины, но не как воин, готовый к битве, а как миротворец, надеющийся на здравый смысл, хотя в глубине души понимает: здесь здравого смысла нет.

– Ты водить умеешь, осёл? – взрывается один из парней, размахивая руками.

И теперь, четверо небритых, с горящими глазами, надвигаются на Козловского. Они уже не разговаривают – они угрожают, а Козловский делает шаг вперёд, наивно полагая, что сможет их утихомирить; в его голосе – попытка сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжимается от тревоги:

– Ребята, я чуть вас не задел? – произносит он, выдавливая из себя улыбку.

– Я щас тебя тут так задену! – рычит в ответ чеченец.

И Козловский не успевает даже моргнуть, как его окружает вихрь чужих, грубых рук. И около восьми лап тут же хватают его и куда-то тянут.

В тот же момент слышится резкий голос:

– Вы чё творите?!

Это молодой юноша, прохожий, не побоявшийся вмешаться, и он, сразу же, даже не раздумывая, смело бросается на агрессивную четвёрку. Но один из агрессоров взмахивает ногой: удар – и смелый защитник летит кувырком.

В этот момент, Козловский, еле заметивший отлетевшего юношу краем глаза, буквально взорвался криком, и его лысина и лицо залились – его же фирменным багровым пламенем; но сопротивляться было сложно, слишком грубые руки вцепились в него, пытаясь куда-то затащить. Одна ладонь жёстко стиснула его голову, вдавливая её, будто пытаясь вмять в плечи. В этот миг Козловский ощутил себя загнанным преступником, словно полиция догнала его в тёмном переулке и теперь старается прижать к земле.

Но директор до последнего не сдавался – он извивался, брыкался, молотил руками, хотя понимал: всё бесполезно, его уже тащили, как безвольную куклу. Что они задумали? Чеченцы явно намеревались затолкать его в машину, подальше от людских глаз, и видимо, чтобы там расправится с ним Козловский издавал уже звуки, которые были нечто средним между криком и звериным рыком.

И только в самый последний момент руки нападавших вдруг задрожали. Их хватка вдруг ослабла, словно руки были поражены невидимым током, а затем и вовсе отлетели от Козловского. И последовала лавина брани.

- Валим отсюда! – крикнул чеченец.

Козловский судорожно выпрямил спину; глаза метались, пытаясь осознать происходящее. И вдруг он увидел живую бурю, но перед глазами стоял лёгкий туман от перенапряжения, и сразу он чётко это бурю не разглядел. У Козловского перехватило дыхание, ведь буря неслась, как казалось, прямо на него. А затем Семён потёр глаза и чётко разглядел эту бурю: это была его школа, его дети! Впереди мчались Скелеты – Татьяна, Георгий, Дмитрий и Юлия. Это была спасительная буря. И Скелеты, вместе с отрядом подростков сзади себя, неслись с громким боевым кличем: – А ну, идите сюда!

И агрессивная чеченская группа, ещё секунду назад казавшаяся неукротимой, вдруг съёжилась. Теперь это были струсившие котята, которые сейчас лишь хотели спастись, и сразу же поджали свои хвосты, только увидев Скелетов, приготовивших металлические кулачки. Четверо парней молниеносно бросились к своей машине. Но всё же Скелет Дмитрий, опережая по скорости остальных Скелетов, настиг их. Последовало несколько метких металлических пинков, и один из чеченцев взревел на всю улицу, как младенец.

А Скелет-Юлия уже была рядом с Козловским. Её движения были нежными:

– Тише, тише. Всё хорошо, директор.

Она бережно положила Черепаху-Скелета на капот машины директора, а затем, обеими руками поддержала его, помогая с равновесием.

– Мы как раз бежали обратно в школу, – говорила Скелет-Юлия, – и увидели этих уродов, и вас, издалека.

Козловский лишь бессвязно бормотал, всё ещё пытаясь отдышаться, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Что было бы, если бы не Скелеты?»

Семён Козловский возвращался в школу, топая к зданию школы имени Пушкина при помощи Скелета-Юлии, оперевшись на неё и положив руку на её металлические плечики, и с таким видом, будто оставшийся в живых после исторической битвы, будто сейчас происходит эпический возврат полководца с поля боя. И израненный, но не сломленный Козловский, шёл в окружении школьников, которые выглядели сейчас верными солдатиками, и которые готовы были заслонить его собой. С таким видом он вошёл в школу, и сразу же его принялась атаковать теперь уже учительская толпа; они в панике подбежали, как только заметили его у входа, окружённым десятками школьников и четвёркой Скелетов, и не понимая, почему он с таким с отважным видом пробирается в школу. Те подростки, что шли совсем рядом, тревожно следили за шагами директора, и так и не могли определиться – «подержать может за спину, или нет?».

– Господи, Семён Аркадьевич, что случилось? – бросила одна из учительниц и разинула рот. И остальные учителя, столпившиеся за её спиной, также разинули рты.

Но Козловский не поднимал головы, а только держал поднятой руку, как бы демонстрируя, что цел, и говорил: – Так-так, спокойно.

- Мы звонили в Министерство заявил другой учитель.

И от этой новости Козловский словно получил удар в лицо.

– Зачееем? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

– Как это зачем? – явно опешила от такой реакции учительница.

Но Козловский сейчас был не в силах ничего объяснять, и поэтому, не глядя на группу ожидающих ответов учителей, молча двинулся дальше. А когда он дошагал до двери кабинета, то лишь тихо поблагодарил Скелета-Юлию, коснувшись её металлического плеча, и так, будто поласкав. А за одно и он лёгким жестом прошёлся своим пухловатым пальцем по панцирю Черепахи-Скелета, будто шутливо благодаря и её. И с тихим щелчком дверь закрылась за ним.

В кабинете его ждал Александр Сергеевич на портрете. Семён не дошёл до своего стола, а остался стоять у двери, когда первым делом столкнулся с Пушкиным будто с глазу на глаз. И Козловский почувствовал всем телом поэт сегодня ответил ему самой жизнью.

Глава 17. Скелетик Я!

В следующие несколько дней Козловский всё ещё приходил в себя после – Дубов, Макдональдсов, Чеченцов. Время от времени голова у него кружилась, мысли путались, но одно он чувствовал сильно: теперь он будет прощать Скелетам многое, ведь они, без преувеличения, спасли ему жизнь. И сейчас он яростно проклинал того учителя, который доложил в Министерство о том, как пол-школы в полном составе вылетело из здания на перемене, а директор бросился за ними вдогонку.

Сейчас Козловский сидел в своём кабинете, сжимая в руке телефон. Ситуация осложнялась: Министерство интересовалось уже не только самим побегом, но и Скелетами-роботами, которые, по сути, всё и устроили.

– Они созданы для научного эксперимента, я уже объяснял! – громко и твёрдо произносил Козловский в трубку. – У них произошёл технический сбой – вот и выбежали наружу, а ребята, естественно, бросились за ними. Да-да, наш учёный их перезагрузит, всё будет в порядке. Он сейчас на даче, как только вернётся – сразу всё уладит.

Но тут, конечно же, Козловский солгал; он ничего не сообщал Иванычу и даже не собирался этого делать. В этот момент эмоции брали верх над рассудком: в Скелетах он видел теперь своих спасителей. Он продолжал убеждать собеседника:

– Скелеты находятся под присмотром Кирилла, сына Иваныча. Он каждый день включает их и отправляет в школу. Никаких проблем не будет, уверяю вас.

Какое-то время, Министерство не унималось, и сыпало Козловского уточняющими вопросами, настаивая на том, чтобы временно отключить роботов и запереть их в лаборатории.

– Послушайте, – не выдержал Козловский, – эти Скелеты спасли меня на улице, вот так. Я перед ними в долгу. Пусть ходят в школу, ничего страшного. Это был единичный случай, технический сбой. Больше такого не повторится.