Статус: в бегах и влюблена

— Алиса, ты что-то грустная, — заметил Кирилл Леонидович. — Ничего не случилось? Или учеба замучила? Вот погоди, скоро лето, поедем в наш коттедж, буду вас с Наташей там выгуливать.

— Еще не хватало! — возмутилась Наташка. — Что там делать, это же не Кипр.

— Вообще-то случилось, — ответила я. — У моей клиентки бизнес отобрали. Кто бы мог подумать, что такое случается в наше время, — я рассеянно вертела в руках шоколадную конфету, все туже закручивая фантик. — Сейчас для меня пробивают инфу, так что скоро все выяснится. Надеюсь, дело не во мне, — попыталась пошутить я, увидев, как внезапно изменилось лицо Аверина. — На всякий случай будьте осторожны. Вдруг я — проклятье для своих клиентов.

Светлана собрала пустые тарелки, поставила кофейные чашки, а в центр стола — блюдо с домашним печеньем и эклерами. Кирилл Леонидович отхлебнул кофе и неожиданно резко сказал:

— Спасибо, что ты заботишься обо мне, я это очень ценю. Но позволь и мне о тебе позаботиться. Во-первых, немедленно прекрати играть с огнем. Рейдеры, если это действительно они, быстро поймут, что ими интересуются, и последствия могут быть весьма печальными. Во-вторых, завтра я поговорю с «Амадеем» и тебе дадут тех клиентов, каких ты захочешь, чтобы не было времени играть в сыщика. В-третьих, мое предложение о постоянной работе до сих пор в силе — можешь выходить в любой момент. Заверяю тебя, ты не пожалеешь.

Вот только не хватало сейчас растрогаться от отцовской заботы. Я открыла глаза как можно шире, чтобы предательская слеза не скользнула по щеке. Почему он не мой отец? Большой, сильный, каменная стена. Я встала, чтобы отнести кофейную чашку в раковину и незаметно промокнуть глаза. Немного переведя дух, вернулась на место и ответила:

— На самом деле, осталось немного. Подставная компания уже известна, а найти заказчика — дело техники.

— И что потом будешь делать? — спросила Наташа, откусывая эклер. Судя по тому, как она меня разглядывала, ее не отпускали мысли о начесе.

— Пока не знаю. Смотря что нароем. Отправлю информацию Ольге. Если хватит доказательств, может, пойду в полицию.

— Знаешь что, Алиса, — сказал Кирилл Леонидович, — раз ты такая упертая, давай-ка поручим это моей службе безопасности. Так ты никого не подвергнешь опасности — ни себя, ни людей, которых ты уже в это втянула. Вышли мне все, что вы собрали к этому моменту, и вместе решим, что делать.

— Спасибо, но помощь не нужна, правда. У ботаников свои источники, вечером мне…

— Отмени все, Алиса, прямо сейчас! — Он ударил ладонью по столу так, что я невольно отпрыгнула вместе со стулом. — Это не шутки! Ты не знаешь, с кем связалась. У рейдеров все схвачено — от полиции до администрации. Думаешь, их остановит какая-то студентка? И твоих помощников тоже вычислят на раз!

Он был по-настоящему разгневан, и у меня внутри все похолодело.

— Спасибо, Кирилл Леонидович, — повторила я. Руки и ноги дрожали. — Но моих помощников не так просто вычислить. Обещаю, что ничего не сделаю без вашего совета. Наташ, ну что, может, все-таки кудри? — я старалась звучать как можно беззаботнее, но вышло плохо.

Если Наташин отец хотел меня напугать, ему это чертовски хорошо удалось. Может, и правда позвонить Трэшу и завязать? За миллиметр до правды?

.

Глава 19

— Когда вошла ты, здесь повеяло весной! — заорал Трэш, встречая нас в прихожей дяди Вовы. — Где вы ходите, у меня уже пальцы устали гуглить про цветочки. Они заставляют меня декламировать стихи!

Я механически пересчитала обувь, выискивая знакомые кеды. Больше двадцати пар — ничего себе. Трэш пропустил меня в гостиную и тихо спросил:

— Ты знала, что он будет здесь, да?

Накамура стоял у окна на фоне закатного неба. Ослепительнее солнца. Как всегда, во всем черном. И со своим неизменным покерфейсом. Встретившись со мной глазами, он церемонно наклонил голову. Сантиметров на пять. Хм, маловато уважает.

— Нарыл что-нибудь? — вместо ответа спросила я Трэша.

— Сказал же, работаем. Не психуй! — он ткнул меня под ребро. — Шучу я. Мы почти нашли его… или их.

Я прошла на кухню и положила на стол большую упаковку кексов. Это был необязательный, но сложившийся ритуал. Чтобы напоить чаем прорву гостей, нужна такая же прорва вкусняшек, поэтому все несли дяде Вове свои дары.

— Я принес мармеладные челюсти, — похвастался Трэш, когда я вернулась в комнату. — Класс, да? — он приклеил одну штучку на зубы, поскалился и сожрал ее.

— Ха-ха, ты вырастешь когда-нибудь?

— А нафига?

Все мыслимые поверхности — диван, кресла, стулья и ковер на полу — были захвачены гостями. Комната напоминала восточный базар: яркий, шумный и сумбурный. Дяди Вовины вечера всегда были своеобразной рулеткой. Никогда не знаешь, кого встретишь: актера, расклеенного по всем тумбам города, стритера из ближайшего перехода, дворника с душой художника, бурятского шамана, выхваченного из рюмочной, или критика, который сыплет штампами, как конфетти из новогодней хлопушки. Владимир Алексеевич умел находить поэзию в самых неожиданных людях.

Пока я искала, куда приткнуться, чувствуя себя манекеном на всеобщем обозрении, Накамура исподволь наблюдал за мной. Его спутница утопала в красном кожаном кресле. Места там было на двоих, как на той двери из «Титаника», но он держался поодаль. Балеринка бросала на него призывные взгляды. Я не удержалась и криво усмехнулась.

К нашему приходу компания уже вспомнила все оды весне и перешла к буриме. Трэш уступил мне и Наташке место на диване, уселся в ногах и сказал: «Гав». Все заржали, и буриме какое-то время продолжалось с собачьим уклоном.

Нимфа дяди Вовы, которую мы видели во дворе универа, занимала высокий трон с резной спинкой и переливалась золотыми пайетками как бесценный экспонат.

— Она хочет рисовать меня голым, — шепнул Трэш.

— Соглашайся, — шепнула я в ответ. — Деньги лишними не бывают.

— Я не такой, — возмутился Трэш. — Я блюду свою честь!

Минут через десять Балеринка плавно встала, скользнула к Накамуре и что-то сказала на ухо. Тот даже бровью не повел, сосредоточенно подбирая рифмы. В его мозгу неслышно скрежетал русско-японский переводчик. Балеринка улыбалась, но уголки губ предательски дрожали.

Неожиданно для себя я разозлилась на всех сразу. На Накамуру, потому что никто не заслуживает такого хамского игнора, даже она. На себя за кукольный наряд, которым я собиралась ее затмить — потому что сама Балеринка была в майке и джинсах. На Наташку за дебильные кудри, которые она все-таки заставила меня накрутить. Меня охватило ощущение, что я пытаюсь выгоднее себя продать. Под недоуменными взглядами друзей я направилась в ванную и собрала волосы в хвост. Полегчало.

Кухня на удивление пустовала, хотя обычно здесь тусуются отщепенцы, до хрипоты спорящие о высоком. Я поставила чайник. Хотя бы пользы нанесу — гости сыты поэзией по горло и скоро вспомнят про «дары волхвов». Мне хотелось свалить, но кто-то же должен следить, чтобы Наташка не подцепила какого-нибудь нео-хиппи.

Судя по планировке, квартира Владимира Алексеевича когда-то была коммуналкой. Кухня свободно вмещала огромный стол — не то обеденный, не то для заседаний, а у окна пристроился маленький столик, который хозяин дома называл «сообразитель на троих». Я устроилась там с чашкой чая и уставилась на оживленную улицу, слушая, как гостиную встряхивают раскаты смеха и аплодисменты. Я не выронила чашку, не поперхнулась и даже не оторвала взгляда от окна, когда он вошел. Я словно почувствовала легкий, но ощутимый толчок в грудь. Воздух стал густым, секунды потекли, как оплавленные стрелки часов Дали. Только мое сердце гнало кровь со скоростью бешеного гепарда. Наконец я обернулась.

Накамура стоял в дверях, абсолютно нереальный. И дело было не в том, что он японец — читай, инопланетянин. В нем было что-то такое, ради чего можно прыгнуть с парашютом без страховки. Внутренняя дамасская сталь — многослойная, особо прочная, без примесей, с уникальным рисунком характера. Его невозмутимый облик, выверенные движения и пристальный, изучающий взгляд черных глаз выдавали человека, пережившего слишком многое для своих лет. Простые черные вещи сидели на нем с той утонченной небрежностью, которую невозможно повторить. Высокий и худой, он двигался так, словно в любой момент мог отточенным жестом обрушить волну сдерживаемой силы. Я упивалась его присутствием, не в силах оторваться.

Накамура выбрал себе чашку, и, заметив, что я смотрю, зачем-то показал ее мне.

— Чай на том столе, — я подбородком указала направление. — В чайнике с петухами — черный, а с крокодилом — зеленый.

Он налил немного из крокодила. Всего на один глоток. Подошел к картине: усталый боксер после боя снимает перчатки. Мне она никогда не нравилась — слишком неуютная, не кухонная из-за грубых, угловатых форм. Потом, будто решившись на что-то, Накамура сел напротив и принялся беззастенчиво меня разглядывать.

У меня перехватило дыхание. Чистой воды сюрреализм. Куда подевалась хваленая японская деликатность? Почему я чувствую себя как вакуоль под микроскопом?

Накамура поставил чашку на стол и положил руки на колени. Словно мы только что болтали, он задал вопрос и ждет моего ответа. И я ответила.

— Вы же понимаете, что вы ей небезразличны. Сначала даете надежду, не отстраняетесь, позволяете брать себя под руку, прижиматься. Потом не реагируете вообще, будто она пустое место. К чему эти тесты на кроликах?

Poker face. Только пауза — чуть длиннее, чем нужна для ответа — и один глоток чая. В кухню заглянули, захихикали и скрылись. Через минуту ввалилась толпа, нависла над нами, протягивая зажженные сигареты к окну. Мы с Накамурой одновременно поднялись, и он сказал, не отрывая от меня глаз:

— Идемте гулять, — и первым шагнул к двери, не дожидаясь ответа.

Не вполне отдавая отчет своим действиям, я протолкнулась за ним в прихожую, и вдруг вспомнила, что оставила на диване пиджак.

— Ты куда это? — Трэш схватил меня за руку. — Я тут один не останусь.

— Максик, побудь с Наташкой, пожалуйста, иначе она опять в кого-нибудь влюбится. Я тебе позвоню, ладно? — я чмокнула его в щеку. Трэш закатил глаза и рухнул на диван.

— Ты меня забыла за ухом почесать!

.

Глава 20

Все, что происходит, впечатывается в генную память моего тела. Я ощущаю себя Нео, который впервые видит, как в матрице гнутся стены. Накамура ждет, пока я надену лодочки, открывает дверь, и мы уходим вдвоем.

Бинго, сектор «Приз на барабане!». Неизвестно, что в черном ящике — может, клоун на пружинке — но джекпот адреналина я точно сорвала: сердце колотится как бешеное. Накамура идет рядом, заложив руки в карманы, и смотрит под ноги. Словно понятия не имеет, что со всем этим делать. Особенно со мной. А я просто радуюсь тому, что он, наконец, немножко принадлежит мне, пусть и на несколько часов. Сделай я шаг вправо — и коснусь его плечом. Почувствую, что он реален.

Накамура бросает на меня взгляд и смущенно улыбается. Кажется, его щеки слегка розовеют. Я открываю рот, чтобы хоть что-то сказать, но не могу. Невозможно втиснуть ни слова в прохладный вечерний воздух, переполненный нами. Словно в пузыре вакуума мы пробираемся сквозь городской шум неведомо куда.

Пару кварталов спустя мое лицо устает улыбаться. Все-таки нашему человеку это несвойственно. Делать морду кирпичом — пожалуйста. Затянуть «Черный ворон, что ж ты вьешься» — сколько угодно. В отличие от американцев у нас нет встроенной опции вселенской радости. Но нельзя же пугать Накамуру обычной «веселостью» лица. Поэтому я решаю завести разговор.

Главное — без банальностей. Нужен вопрос, который покажет, что я необычайно умна, и потребует ответа длиннее трех букв. «Как вам город/универ/погода» — в топку. Про семью и работу я и сама отвечать ненавижу.

— Вам понравилось у Владимира Алексеевича? — бормочу я и тут же проклинаю все. Нормально же шли молча, чего я начала?

— Да, — отвечает Накамура, берет меня за руку — и меня едва ли не пронзает током. Мы стоим наверху лестницы, под нами канал, закованный в бетонные берега. У Накамуры длинные красивые пальцы, рука теплая и уютная. Я боюсь, что он почувствует, как сильно меня искрит. Да мной можно глушить рыбу, если уронить в воду! Поэтому, когда мы спускаемся и садимся на ступени на оставленные кем-то куски картона, я осторожно высвобождаю руку. Он едва уловимо хмурится. Разочарован?

Ветер буровит реку, ерошит волосы Накамуры, сдувает платье с моих коленей. Под мерный плеск волн мы врастаем в городской пейзаж. Двое на ступенях у самой воды. Над нами по набережной идут такие же парочки, малыш роняет мороженое и пускается в рев, старичок ворчит, что старушка не надела свитер. А она отвечает, что не боится ветра, и когда еще чувствовать прохладу, как не прямо сейчас.

Когда еще чувствовать, как не прямо сейчас. Мы сидим, опираясь руками о красноватый гранит, и я всего на один микрон заползаю мизинцем на мизинец Накамуры. И благодаря этому мостику жизнь перестает быть обособленной, теперь она протекает через двоих. Мне спокойно и радостно. Я исподволь любуюсь его профилем. Накамура улыбается, но не поворачивается, смотрит, как колышется вода — наверное, чтобы меня не смущать.

— Хотите еще чаю? — спустя вечность спрашивает он.

— Вы взяли его с собой?

Он широко улыбается и мотает головой. Солнце отдает последние лучи, ветер свирепеет, оставшись без присмотра. Я замерзаю и едва сдерживаюсь, чтобы не клацать зубами.

На набережной мы выбираем прованское кафе. Деревянные, словно игрушечные, стульчики и столы выкрашены вручную. Всюду белые полотняные светильники и открытые этажерки с посудой. На стенах — милые фотографии и голубые тарелки. Кажется, вот-вот выйдет Мальвина и строгим голосом отправит мыть руки. Но вместо нее ничем не примечательный парень предлагает нам уголок с диваном и подушками, который чудом свободен в самое романтическое время суток.

К зеленому чаю приносят гору сладостей — сладко-соленое печенье с фисташками, тонкие полоски бисквитного теста, прослоенные безе, фундук в сахаре и самодельные шоколадные конфеты. Накамура пьет чай и молчит. Я жру как не в себя и тоже молчу. Так молчат люди, которые давно знают друг друга, и незачем тратить слова. Хотя мы не знаем. Или знаем? К концу чаепития на столе остается едва ли четверть заказа. Официант упаковывает остатки в коробку, которую на улице мы отдаем попрошайке и идем дальше.

Когда ты рядом с тем, кто тебе интересен, мир сужается до расстояния вытянутой руки. Ты вечно полон вопросов. Можно прикоснуться или еще нет? Заглянуть в глаза? Приблизиться? О чем он сейчас думает?

А мне отчаянно хотелось знать, что чувствует ко мне Накамура.

Люди тонут в бесконечных интерпретациях того, что чувствуют к ним другие. И рискуют никогда не узнать правды, потому что спросить напрямую слабо. Я тебе нравлюсь или ты пялишься на шпинат, застрявший в моих зубах? Насколько все было бы проще, если бы нам хватало смелости быть честными. Если бы мы позволили себе роскошь быть откровенными.

Мы идем по узким тропинкам сада, стараясь не наступать на отполированные временем корни деревьев, выступающие из земли. Сгущаются сумерки, и наши силуэты размываются в полумраке.

— Вы очень красивая, — говорит Накамура.

Его слова падают в темноту сада как камешки в воду, и круги от них расходятся внутри меня, заставляя сердце сладко сжиматься. Это странное чувство, когда ты отчаянно хочешь стать ближе, коснуться его руки — но что-то не пускает. Сковывает. Настоящая близость невозможна, пока между вами стена из домыслов и страхов.

Поэтому мы продолжаем идти. До тех пор, пока чертовы лодочки не натирают огромные волдыри на моих пятках. Внезапно кончился бензин, в общем. Поздним вечером в пустом холодном саду. Все, что остается — сесть на скамейку и сокрушаться, что не надела кеды.

— Я сейчас, — говорит Накамура и убегает. Надеюсь, в аптеку, а не в Японию. Я одна на скамейке под фонарем, и мне почему-то не страшно, а смешно. Некоторые рождаются в матрицу, где романтики просто не существует. Кто-то способен процокать на шпильках полгорода, а у кого-то ноги стираются в кровь за сто шагов от метро. Которое, кстати, скоро закроется. Я смотрю на часы в телефоне и обнаруживаю девять пропущенных от Трэша.

— Серьезно, Трэш? Ты что, моя бабуля?

— Так я, это… волнуюсь. Вдруг тебя уже на суши пустили.

— Не говори ерунды. По делу есть что-нибудь?

— Еще как есть, выслал тебе на почту. Потому и звонил.

— Ладно, скоро буду дома, посмотрю. Я твоя должница. Прости, больше не могу говорить.

— Алиса, подожди, это очень важно! — кричит в трубку Трэш. Но по саду уже бежит Накамура, и я сбрасываю звонок. Слава пластырю, теперь смогу доковылять до метро.

В ночном вагоне мы едем одни, и тишина между нами пронзительнее, чем свист поезда. Мы словно части сломанного магнита, притягиваемся и отталкиваемся одновременно. Не в состоянии больше ни секунды выносить эту разделенность, я трогаю Накамуру за руку, он с готовностью откликается, будто только этого и ждал. Мы переплетаемся пальцами и не размыкаем рук до самого дома.

У подъезда время снова начинает течь как патока, густо и медленно. Я выполняю простые движения: роюсь в сумке, достаю — роняю — поднимаю ключи, топочусь на месте, но мы оба знаем, что это случится не сегодня. Он поцелует меня не сегодня, поэтому надо сделать сверхусилие, разомкнуться и идти по домам. Я вслух беспокоюсь, как он доберется до общаги, а он беззаботно пожимает плечами — на такси. Мы стоим еще немного, впитывая друг друга, я думаю, что незаконно пускать в страну настолько красивых японцев, словно шагнувших в реальность из дорамы про небожителей. Наконец, собираюсь с духом:

— Спасибо за прогулку. Мне пора.

Накамура молчит секунду, затем кивает.

— Я зайду за вами завтра. После лекций, — обещает он.

— Я буду вас ждать, — обещаю я.

Пиликает домофон, и я погружаюсь во тьму подъезда. Надеюсь, он провожает меня взглядом. Кажется, я счастлива.

Глава 21

Локти содраны, костяшки пальцев. Колени тоже саднит. Так бывает, если тащить по асфальту. В сантиметре от лица дощатый пол. Облезлый, со щепками-заусенцами. Свет пробивается через маленькие окна наверху, не могу придумать, как в них посмотреть. Не понимаю, где я и главное — зачем.

На мне только синее платье и белье, туфель и пиджака нет. Пачка сигарет валяется возле тюфяка. Он такой мерзкий, что сейчас вырвет, поэтому сползаю на пол. Вот и спички. Нестерпимо хочется в туалет, и я писаю в угол как собачка. Если мочевой лопнет, будет еще хуже.

Ходить босиком невозможно. Сижу и курю, прищуриваясь, чтобы дым не лез в глаза. А хрен ли делать, если меня заперли. Пальцы красиво трясутся. Крупной дрожью, как у алкашки с похмелья. Здесь холодно, а кожа покрыта липким потом. Так, что сигарета прилипает к губам.

Последнее, что помню — лицо Накамуры, звук домофона и темнота, много темноты. Я поднимаюсь по лестнице, позвякивая ключами, а потом чья-то рука зажимает мне рот. И потом я просыпаюсь — мордой в тюфяк, пропитанный людскими экскрементами. Вот и встретила утречко.

Немного согреваюсь дымом, он не дает мне задохнуться от страха. За стенами не слышно проезжающих машин, ничего. Даже птиц. Колотить в дверь я пока не решаюсь. Мысли о том, кто и зачем может войти сюда на стук, парализуют меня мгновенно.

Господи, скажи, что происходит? Я выдержу. Лучше слышать голоса в своей голове, чем чувствовать, как закипает мозг. Соберись, Алиса, дыши. Четыре — вдох, четыре — пауза, четыре — выдох. Что было вчера? Накамура. Вечеринка. Ах да, Трэш нашел рейдера, но я была так увлечена своими жалкими чувствами…

Меня, скорей всего, убьют. Бабушку жалко. Я идиотка, идиотка. Кирилл Леонидович сказал, что так будет, если я не остановлюсь. Хотя это ничего бы уже не изменило. Вот он, мой миллиметр до правды. Скоро я и так узнаю, кто рейдер. Ха-ха.

Хочется пить. Тут уже была канистра с водой на донышке. Я делаю последние глотки. Надо аккуратнее, чтобы отпечатки пальцев сохранились. А для кого сохранились? Увидит ли меня вообще кто-нибудь?

Крышкой можно попробовать покопать землю. В углу отходит доска, и если ее оторвать…

… одним ногтем минус. Снаружи сарай обит железом.

Я ощупываю тело, болит терпимо. Проверяю зубы языком — целы. Нижней губе повезло меньше, она опухла и запеклась. Полюби меня черненькой, Накамура. Вот такой, как сейчас, косматой, вымазанной собственной кровью. Кажется, ты сказал, что я красивая. Ты не придешь за мной, никто не придет. Прости, что продинамила. Не жди после лекций.

Господи, Трэш. Надеюсь, тебя не вычислили и ты не лежишь с проломленной башкой, иначе я не прощу себя до конца жизни. Который по ходу вот-вот наступит.

От сигарет меня тошнит, голова плывет. Не могу собраться с мыслями. Последний раз я курила в седьмом классе, в школьных елках. Но сейчас это единственное, что не дает потерять связь с реальностью. Руки заняты, вдох-выдох. Хотя бы пять минут не думать о том, что будет дальше.

У меня такие красивые пальцы на ногах. Если бы я надела кеды вместо этих проклятых туфель, то смогла бы убежать. Это все ты, Накамура. В последний вечер моей жизни я держала тебя за руку. Жаль, что мы так и не поцеловались. Интересно, будешь ли ты искать меня?

Слышатся голоса, что-то неуловимо знакомое. Я поднимаюсь, опираясь на стену. В навесном замке ворочается ключ, а в моем животе ворочается ужас. Держись, Алиса. Если ты до сих пор жива, значит, им от тебя что-то нужно.

— Боже мой, это вы! — Из глаз катятся слезы, я бросаюсь на шею, вжимаюсь крепче в его тело. — Спасибо, спасибо, спасибо! Как вы нашли меня?

Он берет меня за талию своими сильными руками и мягко отстраняет. Реальность раскалывается, как треснувшее зеркало.

— Вы что с ней сделали, твари! Я вам что сказал?

— Шеф, это не мы, она сама упала.

— Володя, принеси из бардачка влажные салфетки. — Его голос звучит почти по-отечески, и от этого тошнит сильнее, чем от запаха тюфяка. — Не знал, что ты куришь, Алиса.

Кирилл Леонидович брезгливо оглядывает сарай. И я вижу в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость. Растерянность. Раздражение. Он выглядит как человек, который зашел слишком далеко и не знает, как вернуться назад.

Глава 22

Я пятилась к стене, желая одного — провалиться в нее как в сон, чтобы все закончилось. Не было ни боли, ни холода, только тяжесть, словно изнутри меня залили свинцом. В ступни впивались колючие доски, хотелось уменьшиться, исчезнуть из этой картинки. Наконец, стена толкнула меня в лопатки.

— П-папа? — Губы сами собой вывели это слово и оно повисло между нами. Он осматривал подошвы своих итальянских ботинок и ничего не заметил. Только сейчас я осознала весь масштаб своей наивности, желая видеть своим отцом этого мерзавца в дорогом костюме.

— Прости, милая, я не мог рисковать. — Аверин присел на корточки и отер платком мое мокрое лицо. — Ты едва не наделала глупостей. Я слишком долго и трудно строил свою жизнь, чтобы позволить ее разрушить. Сейчас мы все обсудим, поедем домой и все будет так же как раньше. Даже лучше.

Я потрясенно смотрела на него, стараясь не моргать, чтобы чертовы слезы не катились из глаз. Ненавижу плакать при людях. Особенно при чужих.

— Стулья принеси! — крикнул он в сторону двери.

Показался бугай в форме охранника и поставил у входа два драных офисных стула. Аверин потянулся поднять меня, но я встала сама. Чистый сюр: пустой сарай с заблеванным матрасом и двое друг напротив друга — жалкая ободранная Алиса в рваном платье и ее самое жестокое разочарование.

Я выпрямила спину и нацепила ухмылку. Сохранять лицо поздновато, но идти ко дну лучше красиво.

— Значит это вы. Но зачем? У вас же все есть.

— Хочешь исповеди? — Аверин откинулся на спинку и скрестил руки на груди. — Что ж, изволь. Если нам предстоит работать вместе, лучше, чтобы ты знала весь расклад. Я начинал с малого, Алиса. Был обычным мелким коммерсом. А потом понял, что в честной игре далеко не уйдешь. Крупные игроки давят мелких, это закон джунглей. А то, что объектом моих интересов оказалась твоя клиентка — так это чистая случайность. Попадание бомбы в воронку.

Он испытующе посмотрел на меня, и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Ты мастерски находишь нестандартные взаимосвязи в цифрах. Но в жизни ничего не понимаешь. Ты реально думаешь, что мне нужен был мелкий косметический бизнес? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли злорадства, только усталое превосходство. — Который развивать и развивать. И который без технолога — без страстного технолога, как твоя любимая Ольга — не будет стоить ничего через полгода. Зачем мне такое приобретение.

Я молчала.

— Моя настоящая цель — совсем другое предприятие. Там сидит такой же зубр, как я. Его в лобовую атаку не возьмешь — я пробовал. Но у каждого зубра есть слабое место. Тебе просто в голову не пришло, чья любовница твоя Оля. Мне нужно, чтобы человек потерял концентрацию в очень большой сделке. Всего на несколько дней. Понимаешь? Не его бизнес, не его деньги — его внимание. А дальше я сам.