Белая Свора

vopossum

Белая Свора

Пролог. Зверьё.

Когда овца отбивается от стада и оказывается в поле один на один с волком, то ей остаётся только бежать в лес. Ей кажется, что в поле она слишком открыта для его клыков. Овца не понимает, что она, белая, выделяется на фоне чёрных деревьев сильнее. Не понимает, что кора и ветки будут цепляться за её кудрявую шерсть, и что её ножки не приспособлены перепрыгивать через бурелом так же легко, как через канавку в поле. В конце концов она всё равно застрянет, уставшая и униженная преследованием хищника, который ориентируется в этом лесу намного лучше, чем она сама. И тогда её смерть уже не будет быстрой.

– Бежать некуда. – Раздался разъярённый голос снаружи церкви. Он был наполнен придыханием, какое бывает только у людей, которые сутки гнали свою цель. – Выходи, паршивый пёс. Выходи, Айзок, сын Арольда, муж Катарины. Выходи, герой своего народа.

Айзок не помнил себя от ужаса. Оставшийся без брони, в одной рубахе и холщовых штанах, он бежал наверх по лестнице. Та скрипела, грозилась утопить ноги в щепках и трухе, но эти угрозы не долетали до мужчины, который цеплялся за свою жизнь так же слепо, как затравленный зверь. Поясная сумка колотила по бедру.

Животный инстинкт кричал Айзоку, что чем выше, тем безопаснее, и он доверял этому инстинкту. Впрочем, зря.

Деревянное лоно узкой башни выпустило его на потеху ледяным ветрам, и мужчина пошатнулся, не ожидая того насколько ярким будет солнце. Глаза ослепило лишь на мгновение. Айзок мотнул головой, и в ней тут же прояснилось. Он был один, без брони, без оружия, побитый, стоял на церковной колокольне, пока внизу ждал небольшой отряд. Им не было нужды сейчас слезать с коней, забегать в здание и вытаскивать его силком – бежать Айзоку всё равно было некуда. Выйдет через дверь или выйдет в оконце – его тут же схватят. Затаится – подождут немного, а потом зайдут, найдут, вытащат. Спрыгнет – ноги или спину сломает, но шею – надо было еще постараться. А он им нужен живым.

Живым.

Снизу послышался смех, злой и холодный, – отряд о чём-то переговаривался, ожидая что выберет для себя Айзок. Все понимали, что сегодня герой Поречья умрёт, как скотина, без права выбирать свою судьбу.

Эта мысль опустилась в желудок, оттягивая тот к кишкам. Виски похолодели. Мужчина тихо скрылся обратно во тьму лестницы, упираясь пальцами в стены, словно пытаясь нащупать потайной ход. Дерево грозилось оставить в подушечках занозы и не скрывало в себе даже лаза.

Айзок сжал в дрожащей ладони свои волосы, глаза его бешено метались.

– Надо же, мужики, – с издёвкой громыхнул голос снаружи, – А я-то думал, что Отец Лис за своими щенками бросится и в огонь, и в воду. А он всего лишь обжёг кончик хвоста и нырнул под лавку, чтобы не стать новым воротником.

Снизу что-то ударило по двери. Для острастки.

Айзок зажмурился и тихонько заскулил. Ноги подогнулись, а задница ощутила под собой ступень. Он сел, вплетая пальцы обеих рук себе в волосы.

– Да пусть защитит меня Ай, и золота и серебра не пожалею, и землю копать буду голыми руками, лишь бы мать-создательница смилостивилась над сыном своим, кой нёс дары ей богатые, и не жалел ни сил, ни голоса, лишь бы… – Молился он, уперев локти в колени и глядя куда-то сквозь досок, но тут же замолк, когда услышал более настойчивый удар чего-то, видимо, уже в стену церкви.

Они были правы. Он, обещавший своим людям защиту не делом, так словом, обещавший стоять с ними плечо к плечу, обещавшись и в огонь, и в воду, обещавший….

Огонь.

Потянув носом воздух, мужчина схватил свою сумку так, словно в ней было его спасение. Но в ней лежало только огниво, кусок черствой лепёшки, деньги и смятое письмо. Сердце в груди сперва забилось птицей, а затем оборвалось. Тяжёлый угорь страха в животе скрутился потуже, почти до боли. Мышцы заломило. Айзок сложил письмо на ступеньку повыше и начал бить кресалом по кремню. Сперва высекались лишь искры, пергамент никак не хотел схватываться. Он бил и бил, и ему всё казалось, что ещё немного, вот прямо сейчас, в этот миг отряд устанет ждать и распахнёт дверь, воины взлетят по лестнице, гонимые яростью, и схватят его, обезумевшего, и предадут своему суду.

Но пергамент схватился, затрещал огнём. Не глядя скинув огниво, мужчина схватился за первую же неровную доску. Раздался треск, и деревянный обломок остался в руках. Мужчина тут же сунул его к разгорающемуся пламени. Пыль, паутина, залетевший через открытый верх тополиный пух, всё подхватило пламя. Загоревшуюся же деревяшку Айзок сложил на ступень ниже себя и закрыл глаза. Сквозняк сверху гнал дым в его сторону, забивал лёгкие, разносил огонь вниз по лестнице.

Снаружи сперва начался гомон, а затем послышался мат и стук копыт по земле. Когда дверь в церковь распахнулась, огонь уже перекрыл узкий ход.

Айзок не слышал, как ругаются и кричат друг на друга воины. Он думал только об одном – не достаться им живым. До погони, возможно, он надеялся, что умрёт как герой, или хотя бы, как честный человек, но он сперва кашлял от дыма, а затем орал от невыносимой боли, когда огонь перекинулся на его одежду. Он звал Ай, бил пузырящимися кулаками о стены и лестницу, стучал ногами, рыдал и вопил нечеловеческим голосом, заперший самого себя в огне.

Его смерть настала достаточно быстро. Может от огня. Может от остановки сердца. Он даже не застал момент, когда церковь начала рушиться. Последнее, что он видел – это красное зарево, окружающее его со всех сторон. Последнее, что он чувствовал – боль.

Едва солнце сменилось луной, а луна вновь солнцем, отряд вернулся на пепелище. Они бродили по ещё тёплым углям. Искали останки. Украдкой надеялись, что Айзок сумел выжить. Несмотря ни на что, никто не верил, что Отец Лис и правда мог закончить жизнь так. Бесславно, бесчестно, жалко.

Прямо как та овца.