Маркиз и Чирик. Тайна старого сарая

Владислав Косарев

Маркиз и Чирик. Тайна старого сарая

Глава 1. Утро, которое началось с молока

То утро начиналось обычно, но закончилось… по-другому.

Солнце только-только поднялось над крышами дачных домиков и теперь заглядывало в комнату через щель в занавесках. Оно рисовало на полу длинные золотые дорожки, забиралось на диван, щекотало Маркизу нос и норовило забраться в самые глаза, чтобы поскорее разбудить.

Маркиз жмурился, отворачивался к стенке, переворачивался с боку на бок, но солнечный зайчик был настырный – он находил кота везде, куда бы тот ни прятал нос. Он забирался в уши, щекотал усы и, кажется, даже пытался пробраться под хвост.

Пришлось открывать глаза.

Маркиз потянулся долго и со вкусом – сначала передними лапами, потом задними, потом выгнул спину так, что хрустнуло в позвоночнике, и зевнул во всю пасть, показав острые белые клыки. Зевок получился таким громким и заразительным, что даже муха на потолке на секунду перестала жужжать и тоже захотела зевнуть.

За окном щебетали птицы, где-то вдалеке лаяла собака, а из кухни доносился запах – нет, не просто запах, а целая симфония запахов, главную партию в которой исполняло МОЛОКО.

Маркиз встрепенулся. Молоко! Тётя Зина вчера обещала оставить свежее молоко, и она всегда держала слово. Он неторопливо, но с чувством великой цели спрыгнул с дивана и направился к своей миске.

Лапы ступали мягко, почти бесшумно, хвост поднят трубой, усы настороженно подрагивали – в животе уже начинало урчать от предвкушения.

Миска стояла на обычном месте, в углу кухни, и в ней плескалось самое прекрасное зрелище на свете – белое, густое, пахнущее так, что у любого кота подогнулись бы лапы. Сверху на молоке покачивалась тонкая пенка, которую Маркиз любил больше всего.

Он подошёл к миске, сунул в неё нос и зажмурился от счастья. Потом начал лакать – аккуратно, со вкусом, изредка причмокивая и останавливаясь, чтобы перевести дух и насладиться моментом.

Молоко было тёплое, парное, с лёгкой сладостью, которая разливалась по языку и, кажется, делала весь мир чуточку добрее. Маркиз даже замурлыкал от удовольствия – тихо, но очень довольно.

И вдруг:

БУМС!

Звук донесся откуда-то со стороны сада. Громкий, тяжёлый, будто кто-то скинул с крыши целое полено, а потом ещё одно, а потом ещё.

Маркиз вздрогнул так сильно, что чуть не опрокинул миску на себя. Молоко плеснулось, несколько белых капель упали на пол, но миска, к счастью, устояла. Сердце у Маркиза заколотилось где-то в горле, усы встали торчком, а хвост превратился в пушистую метёлку.

– Твою ж за лапу, – выдохнул он, оглядываясь по сторонам.

В комнате никого не было. Только солнечные зайчики продолжали прыгать по стенам, совершенно равнодушные к тому, что только что произошло. Муха под потолком тоже не обратила никакого внимания – жужжала себе и жужжала.

Маркиз прислушался. Тишина. Такая густая и спокойная, что было слышно, как под крыльцом посапывают ёжики.

– Показалось, наверное, – решил он и снова сунул нос в миску.

БУМС! ДЗЫНЬ! БУМС-БУМС-БУМС!

Теперь звуки посыпались один за другим, будто кто-то там, снаружи, решил устроить настоящий концерт из падающих предметов. К гулким ударам добавилось тонкое дребезжание, похожее на звон разбивающейся посуды, а потом снова бумканье, и снова дребезжание, и ещё, и ещё.

Маркиз отскочил от миски и прижал уши. Молоко было забыто, пенка осталась нетронутой, но сейчас это казалось неважным.

В комнату влетел Чирик. Он всегда просыпался рано – воробьи вообще не любят долго спать – и первым делом облетал окрестности, проверяя, всё ли в порядке, не случилось ли чего, не появилось ли новых вкусных семечек. Услышав странные звуки, он сразу помчался к Маркизу.

– Ты слышал?! – закричал он ещё с порога, даже не успев приземлиться. – Там что-то происходит! Я летал над садом и слышал такие звуки! Бумс! Дзынь! Бумс! Я даже испугался сначала, думал, может, гроза началась, но гроза же не бывает без туч, а тучек нет, небо чистое, я проверял!

– Слышал, – мрачно ответил Маркиз, вытирая молоко с усов задней лапой. – Я чуть молоком не облился из-за этого шума. И вообще чуть в обморок не упал.

– Это не шум! – Чирик заметался по комнате, перелетая со спинки стула на люстру, с люстры на шкаф, со шкафа обратно на спинку стула. – Это что-то серьёзное! Так просто банки не гремят! Надо выяснить, что там! Надо сходить! Надо посмотреть!

Маркиз вздохнул. Он, конечно, предпочёл бы допить молоко в тишине и покое, а потом ещё часок подремать на диване, переваривая завтрак. Но Чирик был прав. Такие звуки просто так не возникают. Если банки гремят, значит, кто-то их гремит. А если кто-то их гремит, значит, этот кто-то там есть.

– Ладно, – сказал он, в последний раз с тоской глянув на недопитую миску. – Пошли посмотрим.

Они вышли на крыльцо.

Утро было тёплое, почти жаркое – такое, каким бывает только начало лета, когда ещё не наступила изнуряющая жара, но уже ушли утренние холода. Солнце стояло уже довольно высоко, золотило траву, заставляло блестеть капельки росы на листьях смородины, отражалось в окнах соседних домов. Пахло мятой, цветущей яблоней, скошенной травой и ещё чем-то сладким, чему Маркиз не знал названия, но очень любил этот запах. Пчёлы гудели в кустах, собирая нектар, бабочки порхали с цветка на цветок, и всё вокруг дышало миром и покоем.

Из-под крыльца высунулся любопытный ёжиный нос. Чёрный, влажный, он долго нюхал воздух, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Потом показалась голова, потом вторая, потом третья – самый маленький ёжик, тот самый, которого Маркиз когда-то спас от страшной грозы.

– Вы куда? – пискнул маленький, глядя на кота и воробья круглыми блестящими глазками.

– По делам, – коротко ответил Маркиз, спускаясь с крыльца.

– А можно с вами? – Ёжик даже привстал на задние лапки от нетерпения. – Мы тоже хотим! Мы не будем мешать! Честное слово!

– Нельзя, – твёрдо сказал Маркиз. – Вы ещё маленькие. И потом, мы не знаем, что там. Вдруг опасно?

Ёжики разочарованно засопели, но спорить не стали. Зашуршали обратно под крыльцо, и вскоре оттуда донеслось обиженное перешёптывание.

Маркиз спустился в сад и прислушался. Тишина. Ни бумканья, ни дребезжания – ничего.

Они обошли дом кругом. Заглянули под крыльцо (ёжики сидели в уголке и делали вид, что очень заняты своими ёжиными делами), проверили кусты смородины (там только шмель гудел, важный и мохнатый), заглянули в старую баню, где никто не парился уже лет сто (пусто, только пауки по углам плели свою бесконечную паутину).

– Ничего, – удивился Чирик, усаживаясь на забор и оглядывая окрестности. – А звуки были откуда-то отсюда. Я точно слышал. Я воробей опытный, уши у меня хорошие.

Маркиз поднял голову и посмотрел в сторону сарая. Тот стоял на самом краю участка – старый, тёмный, с покосившейся дверью, которую тётя Зина всё собиралась починить, да никак не могла собраться. Крыша у него поросла мхом, маленькое окошко под самым коньком давно никто не мыл, и в нём ничего не было видно, кроме темноты. Вокруг сарая густо разрослась крапива, и даже тропинки к нему почти не было – никто туда не ходил, незачем.

Изнутри не доносилось ни звука.

– Думаешь, оттуда? – спросил Чирик, проследив за его взглядом.

– А откуда же ещё? – ответил Маркиз. – Мы всё обошли. Весь дом, все кусты, баню, даже под крыльцо заглянули. Только сарай остался.

– Но там же никого нет, – неуверенно сказал Чирик. – Там только старые банки и тёти-Зинины инструменты. Я летал мимо, заглядывал в окошко – темно, ничего не видно. Но если бы там кто-то был, я бы заметил.

– Банки просто так не гремят, – наставительно сказал Маркиз. – Банки сами по себе молчат. Значит, кто-то их гремит. А если кто-то гремит, значит, этот кто-то там есть.

Они постояли, глядя на сарай. Тот молчал, но в его молчании чувствовалось что-то подозрительное. Какая-то затаённая тайна, которая вот-вот готова была вырваться наружу.

– Может, там призрак? – вдруг выпалил Чирик и сам испугался своих слов. Глаза у него стали круглыми, а перья на голове встали дыбом.