Кровь и пламя

Туда, где горел замок и падал снег, смешанный с пеплом.

Туда, где умирали его мать и отец.

Где он сам должен был умереть, но не умер.

И прошептал одно-единственное слово:

– Холодно…

Губы его дрожали. Не от холода – от того холода, что был внутри. От того холода, о котором говорила бабка: «Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд».

Глаза закатились. Он потерял сознание.

Сильвана замерла, не в силах пошевелиться.

В голове проносились обрывки мыслей, бабкины наставления, законы Леса, которые она впитала с молоком матери.

Закон первый: не трогать чужаков.

Чужаки приносят беду. Чужаки приносят смерть. Лес полон чужаков, которые пришли и остались здесь навсегда, потому что не знали законов.

Закон второй: добивать раненых.

Чтобы не мучились. Чтобы не привлекали хищников. Чтобы не оставляли за спиной тех, кто может прийти в себя и ударить ножом.

Закон третий: уходить, не оглядываясь.

Лес не прощает жалости. Жалость – это слабость. Слабость – это смерть.

Бабка учила её этим законам с пяти лет. Били палкой по рукам, если она замешкалась. Ставили в угол на горох, если пожалела пойманного зайца и не добила его сразу. Законы Леса были просты и жестоки, как сама жизнь.

Они спасали её не раз.

Но бабка никогда не говорила ей, что делать, если у чужака глаза такие же серые, как небо перед грозой. Такие же пустые, как у человека, который уже умер, но по какой-то причине всё ещё дышит.

И если в этих глазах нет ни злости, ни страха, ни просьбы о помощи.

Только пустота.

И холод.

Сильвана выругалась.

Длинно, грязно, смачно, как ругаются только в Лесу Ушедших, где нет места приличиям и тонким чувствам. Она ругала себя, свою глупость, свою бабку, которая не научила её самому главному – как быть, когда законы перестают работать.

Убрала лук за спину.

Присела на корточки рядом с телом.

Потрогала лоб – горячий, сухой, в липком поту. Лихорадка. Сильная. Если его не выходить, умрёт к утру. А если выходить… если выходить, то кто знает, кого она выходит. Может быть, убийцу. Может быть, монстра. Может быть, того, кто принесёт смерть им всем.

Но Волфорды сгорели двадцать лет назад.

Или нет?

– Ты мне должен будешь, – сказала она бессознательному телу.

Голос её был хриплым от злости. От злости на себя, на свою глупость, на этот проклятый лес, который заставлял людей делать то, что они делать не должны.

– Очень много должен будешь. Больше, чем у тебя есть. Больше, чем ты сможешь отдать. Я тебя вытащу, а ты мне всю жизнь потом отрабатывать будешь. Понял?

Тело, конечно, не ответило.

Она взвалила его на плечо.

Лёгкий. Страшно лёгкий. Кости да кожа, обтянутая бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие жилки. Сколько он бродил по лесу, прежде чем свалиться? Неделю? Две? Месяц?

На плече он висел тряпичной куклой, безвольной и тяжёлой той особенной тяжестью, которой обладают только тела без сознания.

Сильвана поправила ношу и пошла.

Идти пришлось долго. Очень долго.

Солнце уже клонилось к закату, когда она выбралась из русла. В лесу быстро темнеет – сначала тени становятся длиннее, потом воздух густеет, потом из-под корней выползает ночь и накрывает всё своим чёрным покрывалом.

Сильвана спешила.

Ноги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, но она не сбавляла шага. Зверь, почуявший кровь, мог выйти на след. А в Лесу Ушедших водились твари похуже любого зверя.

Она слышала их по ночам. Вой, от которого стыла кровь. Шорох огромных тел, пробирающихся сквозь чащу. Хруст костей – чьих-то, не её.

Сегодня ей повезёт. Должно повезти.

Она шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков. Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете, и законы знал лучше любой бабки.

Он мог выгнать её. Мог отказаться лечить. Мог просто не открыть дверь, и тогда этот сероглазый умрёт прямо на пороге, а она будет стоять и смотреть, как уходит из него жизнь.

Но другого выхода не было.

Сама она могла залечить порезы, могла напоить отваром от лихорадки, могла даже сломаные кости зафиксировать. Но то, что было нужно этому – глубокое, внутреннее, то, что держало его на грани жизни и смерти, – это мог сделать только Корвин.

Если захочет.

К землянке она вышла, когда уже совсем стемнело.

Хорошее место выбрала бабка. На склоне холма, под корнями старого дуба, так что сверху не видно, с боков не подобраться, а снизу – крутой обрыв к ручью. Только тот, кто знает тропу, может войти.

Сильвана спустилась по знакомым камням, отодвинула ветки, прикрывающие вход, и втащила свою ношу внутрь.

В землянке было темно, тесно и пахло сушёными травами. Тем особенным запахом, который въелся в стены за десятилетия и уже никогда не выветрится.

Она сгрузила тело на лежанку – узкую, жёсткую, набитую сухой травой, на которой спала сама. Завалила вход камнем – на всякий случай, от зверья и от людей. Разожгла маленький огонь в очаге – ровно столько, чтобы видеть, но чтобы свет не пробивался наружу сквозь щели.

При свете огня лицо незнакомца оказалось ещё страшнее.

Молодой. Совсем молодой. Двадцать пять, может быть, двадцать семь. Не старик, каким показался сначала. Просто измождён до предела. До той последней черты, за которой человек превращается в тень.

Сильвана принесла воды из бочки в углу, намочила тряпицу, принялась обтирать ему лицо.

Грязь сползала слоями, открывая кожу.

Бледную. Тонкую. Аристократическую.

Такую кожу не наработаешь в лесу, не прокоптишь у костра. Такая кожа бывает только у тех, кто всю жизнь провёл в каменных стенах, вдали от солнца и ветра.

Сильвана стёрла кровь с губ, с подбородка, со лба.

И замерла.

На виске, чуть выше левой брови, чернела маленькая татуировка. Старая, сделанная много лет назад, когда он был ещё ребёнком.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней сломанную лилию.

Тот самый герб.

Сильвана отшатнулась, ударилась спиной о стену и замерла, глядя на спящего.

– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.

Но это было.

Она смотрела на него и вспоминала бабкины рассказы. О Ночи Костров. О том, как горел замок. О том, как пепел падал на землю за сотню вёрст.

Волфорды сгорели все.

Все до одного.

Или нет?

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

– Ладно, – сказала она вслух. – Ладно. Будем разбираться по порядку.

Она снова подошла к лежанке, села рядом, взялась за остатки его рубахи. Ткань была такой ветхой, что расползлась под пальцами, обнажая грудь.

И Сильвана увидела.

Грудь незнакомца была испещрена шрамами.

Нет, не так. Не просто шрамами.

Тонкие, бледные линии расходились лучами от сердца во все стороны. Они были старыми, зажившими много лет назад, но всё ещё отчётливо видными на бледной коже. Будто когда-то из его груди вырвался свет и прожёг кожу насквозь. Будто внутри у него горело пламя, которое рвалось наружу и оставило эти следы.

Сильвана таких не видела никогда.

Ни у зверей, ни у людей, ни у тех, кто приходил в Лес умирать.

Она протянула руку, коснулась одного из шрамов кончиками пальцев.

Кожа под пальцами была холодной. Не той естественной прохладой здорового человека, а мёртвым холодом, от которого по спине побежали мурашки.

Она отдёрнула руку.

– Кто ты такой? – прошептала она.

Ответа не было.

Только тихое, прерывистое дыхание и треск огня в очаге.

Сильвана заставила себя работать.

Достала свои припасы – травы, собранные ещё летом, чистые тряпицы, глиняную миску с целебной мазью, которую варила сама по бабкиному рецепту. Принялась обрабатывать раны.

Глубоких не было. Только ссадины, порезы, несколько синяков, расплывшихся по рёбрам чёрными пятнами. Пара рёбер, кажется, сломана – дышит тяжело, со всхлипом. Но смертельного ничего.

Просто истощение.

Он просто устал жить.

Она мазала раны, перевязывала, поила его тёплым отваром из сушёной малины и ещё каких-то трав, которые Корвин велел пить при лихорадке. Он глотал с трудом, давился, но глотал. Значит, жить хочет. Значит, есть за что бороться.

Закончив, Сильвана села у огня, обхватила колени руками и уставилась на спящего.

Огонь плясал в очаге, бросая тени на стены. Тени двигались, извивались, принимали причудливые формы. Ей казалось, что они шепчут что-то – предупреждают, советуют, проклинают.

За стенами землянки выл ветер.

Где-то далеко завыл волк – настоящий, лесной, не имеющий никакого отношения к древним родам и их проклятиям. Ему ответил другой, потом третий. Стая вышла на охоту.

Лес Ушедших жил своей жизнью.

А в маленькой землянке под корнями старого дуба лежал человек, которого не могло быть в живых.

Последний из рода Волфордов.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что скажет Корвину. О том, что будет делать, когда он очнётся. О том, какую цену придётся заплатить за то, что она нарушила закон.

Но одно она знала точно.

Она не могла оставить его там, в грязи, у пересохшей реки.

Не могла – и всё.

– Бабка бы меня убила, – сказала она вслух. – Своими руками задушила бы. И была бы права.

Ветер выл за стеной.

Человек на лежанке вздохнул во сне – глубоко, судорожно, и затих.

Сильвана подбросила дров в огонь и приготовилась ждать утра.

Ночь обещала быть долгой.