КРОСС

Катя Ким

КРОСС

Глава 1

Когда зал взрывается аплодисментами, один участник нашей команды уже мертв.

По моей спине льется пот. Люди, поскакившие с мест, замирают.

Все медленно начинают осознавать – на сцене чемпионата рядом с нами лежит труп.

Человек, которого мы убили.

3 года до трагедии

Все началось с этой же сцены, этого же чемпионата – но три года назад. Тогда я танцевал в другой, московской, команде. И тогда – когда мои мокрые, дрожащие руки были сжаты в руках моих товарищей, я не знал, что это последний раз, когда я стою на сцене рядом с ними.

Мы поклонились после выступления. Боль врезалась в ступни, горло саднило. Мы спустились по ступеням. На наших футболках с обратной стороны было вышито название команды, они прилипали к нашим спинам.

Я оглянулся, чтобы посмотреть в зал. Крики после нашего выступления еще раздавались. Мы ушли из-за кулис в тренировочный зал. Он был совсем рядом, и я слышал, как заиграла музыка.

Сейчас я лежу в поту, перебинтованные пальцы еле сгибаются, в комнате душно, грязно, скрип качелей, слышимый из окна, звучит так, точно кто-то методично водит ножом по железной поверхности над моим ухом. Стиральная машинка бьется о стену, смывая кровь с моей танцевальной одежды. Я жду стука в дверь. Моя комната в отеле – убежище и тюрьма.

И при мысли о том, с чего все началось, перед моими глазами появляется эта полузабытая сцена, взгляды моих прошлых товарищей, их громкие голоса и влажные отпечатки рук на общей бутылке воды. Это был последний момент нашего единения перед моим сокрушительным падением – позорным исключением из команды.

Мне только исполнилось восемнадцать. На том соревновании мы ждали награду, но заняли четвертое место. Впервые за все время существования коллектива мы не вошли в тройку.

Я вернулся домой опустошенный, выпотрошенный. Мама позвала меня на кухню, я машинально съел пресный ужин. Умылся. Почистил зубы, выключил свет. В ушах стоял гул. Я ничего не чувствовал. Сон пришел ко мне как утешение – мгновенно, резко, желанно.

Я ничего не почувствовал на следующее утро. Через день. Через неделю.

Родители не сразу поняли, что я не хожу на тренировки. Я сказал, что ушел из команды, чтобы готовиться к экзаменам. Пустота затягивала меня.

Учеба в школе давалась мне несложно. Все предметы шли одинаково – на слабую четверку. Но, кроме танцев, меня ничего не интересовало.

Родители отдали меня в секцию, когда мне было пять. Я наотрез отказывался от бальных и оказался в студии современных уличных. Тренер, преподававший хип-хоп, быстро взял меня в детский коллектив. Я осваивал все стили, молниеносно впитывал новую информацию, выделялся среди остальных. В двенадцать я вступил в одну из лучших подростковых московских команд. В четырнадцать – исполнил первое сольное выступление. Я танцевал каждый день большую часть жизни. И прекратил в миг.

Я не знаю, почему не танцевал один в зале, как обычно, когда они выгнали меня. Тело не слушалось. Что-то мешало мне просто включить музыку, хотя всегда это виделось мне самым простым действием на свете – услышать. Сдвинуться. Поймать ритм.

Казалось, ничего не происходило. Никто не знал, что случилось. Я не грустил, не чувствовал себя разочарованным. Я смогу рассказать, смогу признаться самому себе, смогу разозлиться только через несколько лет – пока Юра будет, покалеченный, сидеть со мной плечом к плечу.

Но не тогда.

Тот период слился в длинное воспоминание – точно один долгий, мучительно жаркий день.

Мой отец никогда не поднимал на меня руку – только в восемнадцать мне устроили первую порку, в восемнадцать впервые отняли все карманные деньги, в восемнадцать стали запирать в квартире. Я не ходил в школу, в день сдачи русского, еле проснувшись с похмелья, чуть не пропустил экзамен.

У нас никогда не возникало проблем с деньгами, – в нулевые отец нашел хорошую работу юристом в бизнес-центре – но не оплатить мое обучение стало его принципом. Сколько бы мама ни уговаривала, отец наотрез отказался помочь мне с поступлением.

– Видимо, он чувствует себя достаточно взрослым, – сказал он. Я плохо помню тот разговор, потому что во мне было слишком много водки. – Как сдаст ЕГЭ, так и поступит. Самостоятельно.

Сдача ЕГЭ стала моим следующим провалом.

Все, чего я хотел в тот период, – лежать в кровати. Я думал о том, что случится, если я просто не явлюсь на экзамены.

Я выбрал предметы наобум – обществознание и английский.

С моим отсутствием подготовки результаты экзаменов в шестьдесят баллов были вполне сносные, – на обществознании я угадывал, а английский под маминым влиянием в детстве учил в языковой школе – но тогда от моей личности словно откололось что-то еще.

Я не планировал переезжать. Москва – центр танцевального мира. Здесь формировались лучшие команды, проходили соревнования, организовывались мастер-классы.

Я переехал. В небольшой город между Москвой и Питером.

Я не испытывал ни горечи, ни сожаления. В какой-то степени, мне хотелось сбежать из неживого, искусственного родительского дома.

Рядом с ним была детская площадка и маленький магазин. Мы с друзьями называли его хатч-магаз. Там работали азербайджане, женатая пара. Они хорошо меня знали, иногда спрашивали о моем состоянии, когда я покупал алкоголь. Мне было немного стыдно перед ними. Удивительно – ведь притупившееся чувство стыда не просыпалось, когда я блевал в подъезде, когда мама плакала из-за меня, когда отчитывали учителя или бил отец, но перед этими азербайджанцами мне становилось совестно. Они помнили меня с возраста, когда я покупал только жвачки и газировки, и в их взглядах читалось что-то обеспокоенное, даже нежное.

Я подал документы на переводчика, больше особо никуда не проходил, и договорился о съеме квартиры. На первое время мама дала мне денег. Вещей у меня получилось как-то мало, всего рюкзак и одна сумка. Я не хотел ничего забирать.

Я не прощался с друзьями из школы, сухо попрощался с отцом, но зашел в хатч-магаз, чтобы сказать, что я уезжаю. Я не знал имен этих людей, но они обняли меня, пока я неловко комкал сжатую в руках толстовку. Когда я зайду туда через пару лет, их за прилавком уже не будет. Вместо привычной вывески их магазина будет висеть логотип “Пятерочки”.

Я заехал в квартиру. Скромная, с советским ремонтом, она мне нравилась. Что-то в ней было успокаивающее, возможно, напоминающее мой прошлый дом до ремонта в середине нулевых. Не стремясь ее обустраивать, я повесил вещи в шкафах и пошел прогуляться и купить пиво. На лестничной клетке я встретил соседку. Рядом с ней бежала маленькая черная собака, которая накинулась на меня и потянула за штанину. Соседка была пожилой женщиной лет пятидесяти. Она беззаботно заговорила со мной, но мне казалось, будто я на допросе. Не представившись, она так мастерски обвела меня вокруг пальца, что пока я только догадывался о ее возрасте, она уже выведала, откуда я, что здесь делаю и на какую специальность поступил. У нее было какое-то пустое, растерянное лицо, как если бы она разговаривала сама с собой. Тем не менее, соседка Вера стала моим первым знакомством с городом, первым человеком в моей новой жизни.

Первый курс в универе прошел мимо меня. Вторым языком после английского я выбрал испанский, потому что опоздал на распределение, и группы по французскому и немецкому уже заполнили. Испанский я не учил до начала зимней сессии и кое-как сдал на тройку, а английский делал в десятиминутных перерывах между парами. В моей группе было много бюджетников, которые посещали все занятия, но я быстро нашел компанию для вписок и развлечений. Тогда мне было немного весело. Я с кем-то познакомился, даже месяц провстречался с девчонкой с итальянской группы, провел с ней новый год, но потом она переспала с моим одногруппником и бросила меня. Я не слишком переживал по этому поводу: все, что я запомнил о ней, – это ее светлые, вечно в коричневой туши ресницы, пухлые губы и то, как она любила на тусовках включить Linkin Park и ломаным английским напевать их куплеты.

Наша группа распалась примерно к апрелю. Большинство из моих приятелей-собутыльников отчислись, некоторые – ушли в академ. У меня появилось свободное время, и я заранее начал готовиться к сессии. Месяц я не уходил в запои и только изредка покупал пиво на вечер. Соседка Вера позвала меня на чай – иронично, ее сын уехал работать в Москву, и ей было одиноко. Со временем наши встречи за чаем приобрели регулярный характер, и я узнал, что она закончила тот же вуз и всю жизнь пропахала на заводе. Я устроился на работу еще осенью – продавал газеты и журналы недалеко от набережной Волги, и в апреле мне повысили зарплату. Я стал брать меньше смен и впервые за последний год занялся учебой. Внезапно я дотянул испанский до высшего балла четверки, на пятерки закрыл философию, экономику и английский. В конце мая я съездил к родителям, и мама устроила праздничный ужин. Отец похвалил меня за отсутствие троек и подарил деньги в конверте – там было больше, чем моя недельная зарплата.

Тогда что-то трогательное, мягкое шевельнулось внутри меня. Я на всякий случай забрал из дома спортивные штаны.

Только когда я закрыл сессию и вышел из универа, я понял, что в моей жизни не осталось никого, кроме соседки. Со всеми друзьями за эти несколько месяцев я растерял контакты. Несколько раз они собирались без меня. Я купил себе две банки пива, но почему-то растянул их на три дня.

Мне было нечем заняться. Я взял себе побольше смен в ларьке и читал там “Властелина колец” на английском. Деньги копились. Готовил я сам, развлечений в городе не искал, на алкоголь тратил в разы меньше и часто ужинал у соседки Веры.

Поэтому мое решение было логичным, самим собой разумеющимся. Оно было как развязка в книге, как глоток минералки с похмелья – ожидаемое, судьбоносное, отрезвляющее. Что бы я ни делал, как бы ни бежал, где бы ни прятался – я оказался там. Я отражался в двух зеркалах, слева и спереди, из приоткрытого окна дул летний ветер, паркет был немного скользкий, но чистый, а слева стояла маленькая музыкальная колонка. Мои ладони были влажные, сердце стучало, больное колено подергивалось от напряжения. Я дрожащими руками подключил плеер и врубил музыку.

На первой тренировке ничего не произошло. Я снял самый дешевый зал в студии в центре города, но за весь час не сдвинулся с места. Я сидел рядом с колонкой и качал головой в бит. В уме у меня мелькали идеи, как можно обыграть тот или иной звук.

После окончания брони я подошел к администратору и заплатил за еще один час на следующий день. Это продолжалось чуть больше недели. Я снимал зал на час, приходил после работы, сидел, слушал музыку и отбивал ритм подошвой кроссовка. Через восемь или девять таких часов я поднялся и начал двигаться под музыку.

Получалось плохо. Я не тренировался больше года. Тело было расхлябанное, руки и ноги точно приделанные, корпус скованный. Я быстро выматывался, не мог технично сделать движения, которые раньше получались без труда. Не мог нормально напрячь мышцы, не мог станцевать то, что появлялось в моей голове.

Меня начало это раздражать.

Мне нравилось это живое, горящее раздражение.

На работе я за пару дней посмотрел выступления на последних соревнованиях. На недавнем весеннем чемпионате моя прошлая команда заняла первое место во взрослой категории.

Я начал бегать с утра, качать пресс и подтягиваться на турниках. К концу августа я двигался чуть лучше, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как я танцевал в семнадцать лет.

В сентябре в студии начались групповые занятия. Я потратил папин подарок, оплатив абонемент на три месяца вперед. Групповые, однако, были скучными для меня. Мне не хватало физической подготовки, но за счет мышечной памяти и музыкальности я легко схватывал материал.

Чтобы тренеры не обращали на меня внимания, я стоял в углу и делал все в половину силы. Хореографы мне не нравились – их танцевальные связки были примитивные, плохо передающие ритм и настроение музыки. Но мой московский тренер говорил, что любая тренировка с усердием – хорошая тренировка. Я продолжал ходить три раза неделю на групповые, в свободное время снимал зал. Мне все больше встречались знакомые лица. Танцевальное сообщество узкое – все друг друга знают, а в маленьком городе нет ни шанса остаться незамеченным.

Я избегал знакомств и новых связей. Когда кто-то здоровался со мной, я кивал, не встречаясь взглядом и расчесывая руки. Я боялся, когда кто-то заглядывал в зал во время моей брони или смотрел на меня через зеркало на групповых занятиях.

Танцы отнимали все больше времени, но чем больше я занимался, тем проще мне становилось жить. Накопив на наушники, я по вечерам, возвращаясь с работы, придумывал связки и новые движения, на парах расписывал себе график тренировок. В ноябре первый раз, станцевав поставленный собой номер, я насладился этим ощущением – музыка билась у меня в ушах, тело слилось с ней, мышцы напряжены. Я станцевал так, как хотел, так, как задумал. В это мгновение я был счастлив.

Учеба снова пошла под откос. В зимнюю сессию я получил четверки и несколько троек, списав контрольную по испанскому. В новый год я созвонился с родителями, приготовил ольвье, открыл бутылку водки, напился и уснул.

В конце января я подрался. Это было неожиданно и так странно, будто кто-то просто внезапно ворвался в мою унылую историю, чтобы внести в нее немного хаоса. После пар я собирался в студию, но на углу универа меня поджидал парень. Он был высокий, на пару сантиметров ниже меня, рослый и с толстым, опухшим лицом. Он оказался ухажером моей месячной бывшей. На нем была разорванная черная куртка, шапка Nike и потрепанные, подростковые перчатки. Он схватил меня за шиворот и обвинил в том, что я лишил его Настеньку девственности. Я не сразу понял, кто такая Настенька. В компании ее называли по фамилии, и я не помнил, чтобы занимался с ней сексом. Однако я не стал ничего отрицать – мы просто повалялись в снегу, пинаясь руками и ногами, пока кто-то не начал визжать и нас не разняли. Защитник Настеньки плюнул на меня кровью и слюной и что-то угрожающе прошипел сквозь зубы, но, на самом деле, дрался он безобразно, хуже меня.

Я опоздал на полчаса и вошел в студию с кровоточащим носом и ссадиной на скуле. Я попытался прошмыгнуть в свой зал, но в коридоре встретился с парнем. Мы часто пересекались. Он тоже занимался один и иногда здоровался со мной в раздевалке. Его любимый зал был второй, наверное, из-за самой большой колонки, он его бронировал чаще всего и приходил примерно в то же время, что и я – около пяти-шести часов, после работы или пар.

– Это чего у тебя такое? – Он прищурился. Коридор плохо освещался, но кровь капала с тряпки, приложенной к моему носу.

Я сделал попытку отмахнуться, но он приблизился. Его брови свелись к переносице, он растерянно моргнул. Возможно, он был удивлен, что я пришел танцевать в синяках, измазанный в крови.

– Ебать тебя приложило, – сказал он.

Он повлек меня за собой во второй зал. Там было жарко и пахло потом, в углу валялся комок его вещей. Парень отошел на пару минут. Я неловко разглядывал его рюкзак, пока он не вернулся со льдом.

Он встал рядом, чтобы приложить лед к моему лицу, и я заметил, что он немного выше меня.

Его отросшие, светло-русые волосы были в небрежном пучке, все лицо покраснело и блестело от тренировки, мизинец одной руки дергался и подрагивал как от долгих стоек на руках и движений в партере.

Он не спросил меня о том, что случилось, и не посмеялся над тем, что я пришел танцевать в таком состоянии. Оставив меня со льдом, он вернулся к колонке, и я выжидал момент, когда мне можно будет уйти в свой зал.

– Меня зовут Гриша, – сказал он, и я понял, что это провал. Теперь мне быстро не сбежать. – Ты как, давно занимаешься?

Я кивнул.

– Несколько лет.

Гриша кивнул тоже.

У меня начинало чесаться все тело.

– Я Никита.

Гриша протер лоб мокрой футболкой.

– Знаю. Частенько видел твое имя в бронях. – Он оторвался от телефона и подошел ко мне, а потом принялся дерганно разминать руки. – Я тут просто уже давно тусуюсь. В смысле, в студии. Еще веду младшую группу. То есть тренирую детей. Поэтому мы с девчонкой на админке вместе смотрим расписание, все такое. К тому же, мы раньше встречались. Расстались вот в начале ноября, что ли. Да, где-то так.

Я не ожидал такого количества информации, и, приоткрыв рот от удивления, глупо уставился на него и спросил:

– Почему?

Гриша усмехнулся, уголок его губы дернулся, и озорной взгляд на мгновение омрачился, когда он, снова чуть прищурившись, посмотрел в окно через зеркало. Я догадался, что у него плохое зрение.

– Да долгая история, запарная, – ответил Гриша. Он начал разминать корпус и отвечал с паузами на выдохи. – Я бы сказал, что не сошлись характерами, но ты не поверишь же? Всегда ведь говорят “да мы просто не сошлись характерами”, а потом оказывается, что там оры, крики, менты, побои.

– Да ладно. Я бы поверил.

Его голос был высокий, но не как у девчонки, а, скорее, более мелодичный, не такой хриплый и однотонный, как у меня. Когда он говорил, фраза его начиналась медленно, обыкновенно, но к концу речи он разгонялся, тараторил, и мне приходилось сосредотачиваться, чтобы угнаться за его мыслью.

– Слушай, я тут одну хорягу намутил. – Гриша быстро сделал выпады на две ноги, и на этом его разминка была окончена. Разминался он неплохо, но мало. Из-за гиперактивности ему не хватало терпения. – Нужен взгляд со стороны. Посмотришь, а, Никит? Если что, никаких прям разборов не надо, так чисто скажешь, хорошо или плохо, понравилось или нет. Только честно. Мне критика нужна.

У меня все еще болело плечо после драки и кровоточил нос, поэтому танцевать я не мог, и уходить от Гриши в другой зал не имело смысла.

Я приготовился к тому, что его хореография будет безобразной, и мне придется найти несколько плюсов, чтобы его не расстроить.

– Валяй.

Гриша издал радостный возглас – что-то между протяжной “е” и “йоу”. Он выглядел жизнерадостным и дружелюбным, но что-то во всем его виде было неправильное, напускное. Гриша произвел на меня впечатление дурака, который думает, что круто танцует, кое-как ведет группы для детей, потому что ему не доверили ничего серьезнее, и клеится ко всем подряд.

Его желтая, влажная футболка была мятая, волосы повылезали из пучка.

Гриша включил музыку и подбежал к центру зала. Все в его подготовке казалось мне забавным. Его мышцы недостаточно напряжены, он пританцовывал перед началом.

Моя улыбка сползла с лица мгновенно – как только Гриша начал двигаться.

Его выступление выглядело немного расхлябанным, но в этой неточности, сбивчивости и был его танец. Он был плавным и резким, импульсивным и мягким, движения и стили перетекали друг в друга. Его мышцы, на удивление, оказались в тонусе, формы были странные, гипертрофированные и за счет этого интересные, уникальные. Его хореография ускорялась в те моменты, когда по музыке было бы логичнее сделать затяжку, останавливалась в перебитовки – его исполнение как-то эффектно разрушало танцевальную логику.

Я смотрел завороженно, как смотрят на человека, полностью поглощенного своим делом. Гриша был весь в танце, его личность, которая оттолкнула меня, испарилась. В нем двигалось все, его мышцы непринужденно поддавались его идеям обыграть музыку. В конце, когда он поднялся на руку и как бы протащил ногу по воздуху под затишье музыки, у меня появилось желание закричать, как на реальных выступлениях или баттлах, когда кто-то делает что-то очень крутое.

Гриша запыхался. На его лицо вернулась широкая, кривая улыбка. Он выключил музыку. Ждал моих комментариев.

Я сдержанно похвалил его.

– С ногой. Вообще крутая фишка. – Я подчеркнул это, и Гриша часто закивал. Пальцы руки, на которой он поднялся, дрожали. Должно быть, он отрабатывал это сегодня несколько раз. – Хочешь замечания?

– Конечно.

Я подошел к колонке и включил нужный отрывок. Остановил через несколько секунд.

– Вот слышишь этот звук? Типа как трель? У тебя там небольшая пауза, но было бы классно это обыграть. У тебя там как раз левая рука наверху. Ты можешь через резкую волну перейти в следующее движение.

Гриша внимательно меня слушал. Я прокрутил дальше.

– И вот здесь. У тебя там точка, но бит длинный. Слышишь, да? Здесь хорошо бы его отбить телом, может, сделать небольшое замедление или баунс.

Я сделал еще несколько замечаний по музыкальности.

– Когда ты ускоряешься, у тебя немного летит техника. Ты недавно придумал, да?

– Да вот день назад, – сказал Гриша. Он стал притихшим, не перебивал меня и не мельтешил.

– Ну, нормально. Я так и подумал. Просто еще не вбито в тело. Просто следи за тем, чтобы при ускорении движения были более четкими. Особенно в кистях рук это заметно.

Гришин взгляд был изучающий, впервые спокойный за весь наш разговор. Только его локоть нервно дергался.

– А ты шаришь, да? – с лукавством спросил он.

С тех пор мы много занимались вместе.

Мы начали бронировать один зал, чтобы тратить меньше денег и вместе придумывать хореографии. Объединялись мы не всегда – порой просто стояли в разных углах в наушниках и всю тренировку молчали, занимаясь каждый своим.

Несмотря на то, что общаться с Гришей было легко, он прислушивался ко мне, хорошо понимал меня в танце и неплохо подсказывал, когда у меня случался ступор, его назойливость никуда не уходила. После тренировок он звал меня гулять, ужинать, пить пиво. Я соглашался в основном только на третье, и то не очень часто.

Я знал, что Гриша тренируется больше меня, и от этого росла моя мотивация. Я не хотел отставать от него. Он явно был в какой-то еще группе, потому что в разговоре постоянно мелькали чужие имена, когда он упоминал придуманные движения, фишки, новые элементы.

Мы встречались несколько раз в неделю.

Почти год у меня не было друзей, а до этого общение состояло из пьянок и сомнительных связей, поэтому я отвык от реальной близости с кем-либо и подпускать к себе Гришу не торопился.

Вместе с этим, я не мог не признавать, что он становился моим новым приятелем.

Гриша был старше меня на три года. Он заканчивал первый курс магистратуры.

– Так ты типа академик? – спросил я, когда узнал эту часть его биографии.

– Хобби у меня такое, – с улыбкой ответил Гриша. – Заниматься наукой.

Его хорошее отношение ко мне больше не казалось напускным, но вечно жизнерадостное, дурацкое поведение продолжало раздражать. Гриша мог поддержать любой разговор, мог дать хороший совет, был знаком будто с половиной города, учился на экономическом и бегло разговаривал на французском, при этом отвратительно понимая английский. В его образе сочетались ребячество и серьезность. Его слова могли казаться неаккуратными, просто вылетевшими из него, но он никогда не переходил границ, никогда не задевал меня, никогда не переусердствовал с похвалой или поддержкой.

Гриша был добрым, и это доброта проявлялась даже в танце. В его движениях никогда не читалась агрессия, злость. Хотя Гриша был подкаченным и очень высоким, лицо его оставалось круглым, с красными щеками и мягким подбородком.

Из меня информацию он вытягивал незаметно, по крупинке. Я рассказал ему, что танцевал в другой команде, рассказал про провал на экзаменах и переезд, даже упомянул про тяжелые отношения с родителями. Чтобы узнать что-то о нем, мне не приходилось особо спрашивать. Однажды он признался, что в расставании с той девушкой из студии виноват был сам, потому что постоянно обещал, но так и не устроился на высокооплачиваемую работу.

На одной из встреч с соседкой Верой я сказал, что у меня, похоже, появился приятель.

– Ну, дружба – это хорошо, дружба – сокровище… Ты, смотри, про Верку свою старую не забывай, а то, глядишь друзья, любовь, моргнуть не успеешь – и…

Было начало марта, когда Гриша сказал мне то, что безвозвратно изменило мою спокойную жизнь.

Это было таким же логичным, таким же естественным, как день, когда я впервые снял себе зал.

Тогда я решил показать ему свою доделанную и отработанную хореографию. До этого я танцевал с ним в основном в полноги, и он ни разу не видел мой отточенный материал.

Когда я закончил и выключил музыку, его глаза немного поблескивали. Его пальцы отстукивали ритм на колене, оно ходило ходуном больше, чем обычно. Я был не совсем доволен исполнением, но видел, что Грише понравилось. Меня окатило волной удовлетворения. В танце я вел себя самодовольно, я знал, насколько моя хореография хороша и отработана. Я соскучился по этому ощущению восхищенного взгляда. Как бы я ни прятался в тени зала, я любил стоять в первой линии по центру с софитами, наведенными на меня.