Инвариант: Севастопольская лихорадка

Евгений Лем

Инвариант: Севастопольская лихорадка

Глава I. Берег

Санкт-Петербург пах гниющей Невой и мокрой известью. Артемий Волконский сидел в тёмной комнате, где шторы не открывались годами. На столе – пустые бутылки, пузырёк с опиумной настойкой, неразобранные письма и пистолет. Он не любил стреляться. Он любил проверять – болит ли ещё.

Пуля входила в висок мягко. Через несколько минут плоть стягивалась, кровь темнела, а кость снова становилась целой. Он бессмертен. И это было не даром. Это было наказанием.

Когда-то его звали Ардан Хара-Усун. Пёс Батыя. Волчий князь без стаи. Теперь он – Артемий Волконский. Петербургский выродок с благородной фамилией и выжженной душой.

Он пил, потому что алкоголь притуплял слух – а слух у него был не человеческий. Он принимал опиум, потому что тот глушил запахи – иначе мир слишком громко жил. Он разрушал себя, потому что иначе вечность начинала шептать. Он смеялся. Одиночество – это не отсутствие людей. Это отсутствие стаи.

Весной 1854 года его вытащили из этого полумёртвого состояния повесткой. Служба. Юг. Севастополь. Он не сопротивлялся. Война – это шум. А в шуме легче забыться.

Севастополь встретил его пылью.

Пыль лежала на камне, на перилах пристани, на ресницах солдат, на свежих газетах с устаревшими новостями. Она висела в воздухе так густо, будто город пытались стереть ластиком, но не довели дело до конца.

Артемий сошёл на берег без спешки. Он всегда сходил без спешки – торопливость плохо сочетается с долгой жизнью. Корабль ещё не успел полностью пришвартоваться, а люди уже толкались, перекликались, искали знакомые лица. Он ничего не искал.

Ему шёл… двадцать седьмой год. Уже шестой век подряд.

Он не вёл счёт времени, но иногда ловил себя на том, что помнит детали, которых помнить не следует: форму облаков над Орхоном, оттенок камня, в который впитывалась кровь отца. Память не старела, как не старел он сам. Это было неудобно.

Война была удобнее.

Война всё объясняла. Странную молчаливость, шрамы без истории, отсутствие семьи. Война прощала рассеянный взгляд и давала право не отвечать на вопросы.

Он предъявил бумаги дежурному офицеру на пристани. Тот просмотрел их бегло, будто читал не документ, а прогноз погоды.

– В штаб. Там решат, куда вас определить, – сказал он и уже повернулся к следующему.

Город гудел, но это был не ровный гул столицы. Это был звук организма, который не спит от боли. Колёса повозок скрипели, носилки с ранеными переносили торопливо, но без паники – будто спешка стала повседневной обязанностью.

Артемий шёл по улице, и ему казалось, что Севастополь напоминает ему юрту перед бурей: всё на своих местах, но каждый знает, что скоро сорвёт крышу.

Штаб располагался в двухэтажном каменном здании с облупленной штукатуркой. Внутри пахло чернилами, потом и влажной формой. На длинных столах лежали карты, густо исписанные карандашом. Над ними склонялись люди с усталыми лицами.

Его представили как «Артемия Волконского, направленного для вспомогательной службы». Он не уточнял, какой именно.

– Опыт боевых действий имеется? – спросил сухой капитан, не поднимая глаз.

– Да.

– Где служили?

– В разных местах.

Капитан кивнул так, будто это был исчерпывающий ответ.

В углу комнаты стоял высокий офицер в тёмной форме. Он не участвовал в разговоре, но слушал. Молодой офицер с узкими скулами и степным разрезом глаз. Его лицо было спокойным, почти неподвижным. Смуглая кожа, прямой взгляд, осанка человека, привыкшего к седлу.

Когда капитан наконец поднял глаза, он указал на него:

– Поручик Номин Чонаев. Возьмёте его к себе на время.

Номин коротко кивнул.

И только тогда Артемий почувствовал лёгкое внутреннее напряжение. Не тревогу. Скорее, узнавание на уровне, который нельзя объяснить словами. Среди тысяч людей – один запах, который был не человеческим. Не звериным. Своим.

Номин протянул руку. Ладонь была тёплой, крепкой, с тонкими шрамами у основания большого пальца.

– Рад пополнению, – сказал он без улыбки.

– Взаимно, – ответил Артемий.

Их взгляды задержались чуть дольше, чем принято при первом знакомстве. Ничего в этом взгляде не было враждебного – только внимательность. Такая внимательность бывает у людей, которые привыкли оценивать пространство прежде, чем сделать шаг.

– Вы давно на фронте? – спросил Номин, когда они вышли из штаба.

– Достаточно.

– Привыкли?

Артемий задумался.

– К шуму – да. К паузам – нет.

Номин усмехнулся. Коротко, будто проверил, понял ли шутку.

– Здесь пауз мало, – сказал он. – Это хорошо.

Они шли рядом по узкой улице, и прохожие невольно расступались перед Номином. Не из страха – из инстинкта. Он занимал пространство естественно, как дерево занимает землю.

Артемий, напротив, двигался так, будто не касался её.

Госпиталь располагался в бывшем купеческом доме. Окна были распахнуты настежь, чтобы хоть как-то разогнать запахи. Внутри стоял густой воздух – смесь карболки, крови и сырости.

– Здесь мы теряем меньше, чем могли бы, – сказал Номин, открывая дверь. – Иногда это уже победа.

В комнате, заставленной столами, стояла женщина в светлом переднике. Рукава её были закатаны выше локтя, волосы собраны небрежно, но аккуратно. Она держала чью-то руку, пока врач накладывал повязку, и что-то тихо говорила раненому – не приказ, не утешение, а просто присутствие.

Когда они вошли, она подняла голову.

Взгляд её был ясным, как у человека, который не отводит глаз от боли.

– Поручик, вы обещали прислать помощника, – сказала она. Голос её звучал мягко, но без уступок.

– Прислал, – ответил Номин. – Артемий.

Она посмотрела на него внимательно. Не оценивающе – скорее, как будто пыталась запомнить.

– Люсия, – сказала она. – Нам не хватает рук и терпения. Если у вас есть хотя бы одно из этого – вы уже полезны.

– Руки есть, – ответил он. – С терпением сложнее.

Она улыбнулась. Лёгко, почти незаметно.

– Вы пьяны, – сказала она спокойно.

– Постоянно.

– Тогда выйдите. Здесь люди, которым больно по-настоящему.

Он усмехнулся.

– Поверьте, мадемуазель, я знаю, что такое по-настоящему.

Она подошла ближе.

Он ожидал, что она почувствует хищника.

Но она увидела человека.

– Нет, – тихо сказала она. – Вы не знаете. Вы просто устали жить.

Эти слова ударили сильнее пули. Он заметил, что она не боится смотреть прямо в глаза. Многие на войне учились избегать взгляда – в нём отражалось слишком много. В её глазах отражалась жизнь, и это казалось неуместным в комнате, где лежали люди без будущего.

Номин наблюдал за этим обменом репликами молча. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение, будто он проверял, выдержит ли новенький это пространство.

Снаружи глухо ударила пушка. Никто не вздрогнул. Люсия уже повернулась к следующему раненому. Артемий закатал рукава.

Город не спал. И он тоже.

Глава II. Луна над бастионом

Они вышли из госпиталя уже в сумерках. Уведомление лежало у Номина в кармане, сложенное вчетверо, как нечто не особенно важное. Но его плечи были напряжены сильнее обычного.

– Полнолуние, – сказал он тихо, будто о погоде.

Артемий взглянул на небо. Луна поднималась неторопливо, уверенная в себе.

– Бывает, – ответил он.

В кармане его шинели позвякивала фляга. Он уже пил сегодня – достаточно, чтобы притупить слух, но недостаточно, чтобы перестать слышать собственные мысли. Оптимальная доза. Он научился рассчитывать её шестьдесят лет назад, когда понял, что напиваться вусмерть – значит просыпаться в луже собственной крови с заживающей раной и не помнить, где её достал.

Номин бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде было что-то вроде проверки.

– Ты пил, – сказал он не спрашивая.

– Да.

– На задание пойдёшь так?

Артемий посмотрел на него. Молодой. Горячий. Ещё верит, что трезвость и контроль – одно и то же.

– Лучше так, чем слышать, как у них кишки булькают, – ответил он спокойно. – Тебе бы тоже не помешало.

Номин промолчал. Но в его лице мелькнуло что-то – не осуждение. Любопытство.

Конверт с печатью капитана скрипнул при открытии. Бумага пахла чернилами и слегка коптела – как будто уже видела огонь и порох. Артемий прочёл текст спокойно. Номин стоял рядом, наблюдая.

– Ночная разведка, – сказал Артемий. – Северо-восточный склон. Старший офицер Ковалёв. Десять человек в группе.

Номин кивнул. Он уже понимал, что ночь на этот раз будет длинной. Полнолуние светило слишком ярко, чтобы оставаться незамеченными.

Солдаты собрались у склада. Все проверяли оружие, затягивали ремни и тихо переговаривались. Ковалёв, сухой и аккуратный, сразу разделил маршруты и предупредил: «Без шума. Без лишнего движения. Возвращаемся тем же путём». Ни один его взгляд не дрогнул – казалось, что он уже видел каждый исход ещё до начала.

Артемий стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Фляга снова перекочевала в руку. Глоток. Ещё один. Не чтобы напиться – чтобы слышать чуть тише, чувствовать чуть меньше. К нему подошёл молодой солдат – из тех, что ещё не научились отличать живых от мёртвых по запаху.

– Господин поручик, – сказал он неловко, – а правда, что вы в одиночку вышли из окружения под Балаклавой?

Артемий посмотрел на него. Мальчик. Лет восемнадцать. Глаза горят.

– Правда, – ответил он.

– И как?

– Быстро бегал.

Солдат засмеялся. Нервно. Остальные тоже обернулись. Артемий не поддержал разговор. Он смотрел на Номина, который стоял у края группы и молча наблюдал за сборами.

Чувствует, – подумал Артемий. – Чувствует луну. Чувствует, что внутри сейчас начнёт рваться. И молчит. Он сделал ещё глоток.

Группа вышла за пределы укреплений. Луна заливала серые камни холодным светом. Морской ветер резал лицо и обнажал запахи войны: порох, пот, землю, кровь. Артемий шел тихо, наблюдая. Пьян он не был – давно уже научился держать дозу так, чтобы ноги не путались. Но мир чуть покачивался. Звуки были ватными. Это хорошо. Это значит, он не слышит, как у французов за две версты сердце стучит. Не слышит, как у Номина челюсть сжимается от напряжения. Номин двигался рядом, его дыхание ровное, но в глубине – что-то внутреннее, почти животное. Артемий знал это состояние. Сам проходил. Только у него оно длилось первые сто лет. А потом прошло. Или он просто перестал обращать внимание.

– Противник усилил ночные посты. Нам нужно понять, насколько. Двигаемся по оврагу, выходим к каменной гряде, наблюдаем. Если столкновение – отходим.

Солдаты кивали. Никто не спрашивал «что если». Война отучает от сослагательного наклонения. Когда они спустились в овраг, шум города исчез. Остались только шаги по гравию и редкие команды шёпотом.

Артемий чувствовал, как ночь сгущается. Не вокруг – внутри Номина. Сначала это были мелочи. Челюсть стала напряжённее. Дыхание – глубже. Зрачки – шире, чем требовал лунный свет. Номин шёл молча, но его пальцы иногда сжимались, будто он пытался удержать нечто под кожей. Артемий молча протянул ему флягу.

Номин посмотрел удивлённо.

– Пей, – сказал Артемий. – Притупляет.

– Что?

– Всё.

Номин взял флягу. Сделал глоток. Поморщился.

– Гадость.

– Привыкнешь.

Номин вернул флягу. Но в его взгляде что-то изменилось. Будто он вдруг понял, что этот странный пьющий поручик знает о нём больше, чем говорит.

Первый выстрел раздался справа. Потом – второй, третий. Ковалёв упал почти сразу. Пуля вошла в шею. Он даже не успел отдать приказ.

Французы стреляли из-за гряды. Ещё несколько фигур поднялись с тыла. Это была не случайная встреча – их ждали.

– Вперёд! К камням! – крикнул кто-то.

Но камни не спасали. Пороховой дым быстро наполнил овраг. Солдаты стреляли почти вслепую. Крики были короткими – война не даёт длинных. Номин пошатнулся. Артемий увидел, как его пальцы впились в землю.

– Уходи, – прошептал Номин, не глядя. – Я не удержу.

Это было не признание. Это было предупреждение. Луна вышла из облаков полностью. И тогда Номин перестал сопротивляться. Его спина выгнулась. Рёбра будто расширились, плечи раздались. Это не было резким превращением – скорее, неизбежным, как прилив.

Француз, приблизившийся слишком близко, не успел понять, что перед ним уже не человек.

Рывок. Тело отлетело в сторону. Крик оборвался. Солдаты замерли на секунду – и эта секунда стоила им жизни.

Номин двигался с яростью, но без расчёта. Его сила была огромной, но слепой. Он рвал, сбивал, давил. Пули задевали его – он не замечал.

Но врагов было больше. Кто-то ударил его штыком в бок. Металл вошёл глубоко. Зверь взвыл. Этот звук не был человеческим.

Артемий почувствовал, как кольцо сжимается. Двое французов уже обходили их с фланга. Последний из русских солдат упал на колени, пытаясь перезарядить ружьё. Пуля настигла его раньше.

Остались только они двое. И тогда Артемий сделал выбор. Он позволил телу измениться. Не под давлением луны. А по воле.

Его форма сместилась быстро, но без судороги. Кости не ломались – они подчинялись. Мышцы не рвались – они выстраивались заново. Он стал ниже, плотнее, тише. Он не рычал. Движения его были экономны. Каждый удар – завершён. Каждый прыжок – рассчитан.

Номин в звериной форме на секунду замер. Он почувствовал вторую тень. Не такую, как он. Эта тень не горела. Она была холодной. Они действовали рядом – не согласовываясь, но не мешая друг другу.

Через несколько минут всё стихло. Французы лежали на камнях. Луна освещала овраг безразлично. Номин первым начал возвращаться.

Это было мучительно. Он упал на колени, кашляя, как человек после долгого бега. Когда он поднял голову, Артемий уже стоял рядом – снова человеком.

Чистым. Без дрожи. Без лихорадки.

– Ты не ранен? – спросил Номин, тяжело дыша.

– Нет.

Номин посмотрел на свой бок. Рана затягивалась, но медленно. Он чувствовал слабость, знакомую тяжесть после превращения.

Он поднял взгляд.

– Ты такой же как я, – сказал он тихо.

Артемий не ответил сразу.

– Волк?

– Сколько?

Вопрос повис в воздухе.

– Уже давно. Столько, сколько я себя помню.

В глазах Номина было не только удивление. Было восхищение. И страх. Он вдруг понял: его дар – вспышка. А этот человек – постоянство. По дороге назад они почти не говорили.

Артемий шёл рядом и впервые за долгое время думал не о прошлом. Он думал о будущем. Молодой. Сильный. Смелый. Но нестабильный. Его можно научить. Не форме. Контролю. Цена будет высокой. Но, возможно, не такой, как у Байкала. Мысль была опасной. Он давно никого не учил.

В штабе их встретили лампы и молчание. Дежурный офицер выслушал отчёт.

– Все погибли? – переспросил он.

– Да, – ответил Номин.

– Вы двое – без ранений?

– Да.

Пауза.

В углу кабинета стоял седой генерал. Его лицо было слишком спокойным для человека, получившего известие о потере офицера и восьми солдат.

Он подошёл ближе. Его взгляд был не сочувствующим. Исследующим.

– Интересно, – произнёс он. – Вы вышли из полного окружения. В темноте. И оба невредимы.

Он перевёл взгляд с одного на другого.

– Расскажите, как именно.

Артемий почувствовал лёгкий холод.

Этот человек верил не только в карты и ружья. Он верил в мифы. И, возможно, искал их. Номин впервые ощутил, что опасность может исходить не от врага снаружи, а от наблюдателя внутри.

Генерал улыбнулся едва заметно.

– Война, господа, – сказал он мягко, – иногда раскрывает в людях неожиданные способности.

Он задержал взгляд на Артемии дольше, чем следовало. И в этом взгляде было не подозрение. Предвкушение.

Когда они вышли на улицу, Номин остановился.

– Ты мог уйти, – сказал он. – Ты не обязан был оставаться.

– Мог.

– Почему не ушёл?

Артемий посмотрел на него внимательно.

– Потому что ты ещё не понимаешь, что с тобой происходит.

Номин выпрямился.

– Тогда объясни.

Артемий помолчал. Луна медленно бледнела.

– Не сегодня.

Но мысль уже закрепилась. И где-то в штабе седой генерал открыл тетрадь, на обложке которой не было ни звания, ни герба. Только пустое место. Для названия, которое появится позже.

Глава III. После луны

Утро в Севастополе всегда наступало неожиданно. Ночь ещё держалась за камни, за балки, за чёрные пятна на земле, а небо уже становилось бледным, как лицо человека после лихорадки.

Артемий не спал. Он сидел на узкой койке в казарме, положив ладони на колени, и слушал, как за стеной кто-то кашляет сухо и долго. Кашель здесь был таким же постоянным явлением, как пушки. Фляга лежала в кармане шинели, повешенной на спинку кровати. Полная. Тяжёлая. Он не притронулся к ней с тех пор, как они вернулись. Это не было решением. Просто – не хотелось.

Номин лежал напротив. Он уснул не сразу – тело ещё помнило форму, которую принимало ночью. Иногда его плечо дёргалось, будто он продолжал бежать. На его боку, под повязкой, оставался след штыка. Рана затянулась быстрее, чем полагалось, но не до конца. Кожа была горячей.

Артемий поднялся и подошёл ближе.

– Ты не спишь, – сказал Номин, не открывая глаз.

– Уже нет.

Номин медленно сел. Лицо его было бледнее обычного, под глазами легли тёмные тени.

– Сколько их было? – спросил он тихо.

– Достаточно.

– Я не помню половины.

Артемий кивнул.

– Это нормально.

Номин усмехнулся.

– Нормально? – повторил он. – Интересное слово для нашей ситуации.

Он провёл ладонью по лицу, задержался на скуле, будто проверяя, не изменилась ли форма.

– Ты не дрожал, – сказал он вдруг. – После.

– Нет.

– И не… – он замялся, подбирая слово, – не кричал от боли.

Артемий посмотрел в окно.

– Привычка, – ответил он.

Номин вздохнул, но не поверил. Он посмотрел на шинель Артемия, на оттопыренный карман.

– Фляга ещё есть? – спросил он.

Артемий перевёл взгляд на него.

– Есть.

– Налей.

Артемий не двинулся.

– Не надо тебе.

Номин усмехнулся – криво, почти зло.

– Ты сам мне дал. В овраге.

– То было другое.

– Что другое?

Артемий помолчал. Потом ответил:

– Там ты боялся, что убьёшь своих. А сейчас – что вспомнишь, кого убил.

Номин замер. Секунду они смотрели друг на друга. Потом Номин отвёл взгляд первый.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил он.

– Потому что я старше, – ответил Артемий.

Фляга осталась в кармане.

В штабе пахло крепким табаком и мокрой бумагой. На столах лежали списки погибших. Чернила на некоторых именах ещё блестели.

Штабс-капитана Ковалёва уже внесли в общий отчёт. Короткая строка. Без подробностей.

Генерал ждал их в отдельной комнате.

Теперь при дневном свете он выглядел старше, чем ночью. Его лицо было сухим, с тонкой сетью морщин вокруг глаз – не от смеха, а от привычки щуриться, рассматривая что-то далёкое.

– Господа, – сказал он мягко, – присядьте.

Стулья скрипнули.

– Потеря девяти человек – серьёзное обстоятельство, – продолжил генерал. – Особенно если двое возвращаются без единой царапины.

Он произнёс это без упрёка. Почти с любопытством.

Номин выпрямился.

– Мы оказались в низине. Засада. Стреляли с двух сторон. Мы отступали через гряду.

– Через гряду? – переспросил генерал. – В темноте?

– Луна давала свет.

Генерал кивнул.

– А враг? Не мешал?

Пауза.

– Мешал, – сказал Номин.

Генерал перевёл взгляд на Артемия.

– А вы, Волконский? Подтверждаете?

– Подтверждаю.

Генерал сложил пальцы домиком.

– Любопытно, – повторил он. – Двое молодых офицеров. Оба физически целы. Оба демонстрируют исключительную выносливость. Оба… – он сделал паузу, – крайне сдержанны в описаниях.

Тишина в комнате стала плотной.

– Война раскрывает в людях неожиданные способности, – сказал он наконец. – Иногда – скрытые.

Он поднялся и подошёл к окну.

– Вы когда-нибудь слышали, поручик Чонаев, о калмыцких преданиях?

Номин слегка нахмурился.

– Слышал, господин генерал.

– О людях, которые принимают форму зверя?

Пауза длилась долю секунды.

– Слышал сказки, – ответил Номин.

Генерал улыбнулся.

– Разумеется. Сказки.

Он повернулся к Артемию.

– А вы, Волконский? Верите в сказки?

– Нет, господин генерал.

– Жаль. Иногда в них больше истины, чем в донесениях.

Он отпустил их неожиданно быстро.

Когда они вышли, Номин остановился в коридоре.

– Он знает, – сказал он тихо.

– Он подозревает, – поправил Артемий.

– Это хуже.

В госпитале было шумно. Привезли новую партию раненых. Люсия стояла у стола, её руки двигались быстро и уверенно.

Когда она увидела их, её взгляд задержался.

– Вы оба живы, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.

– Пока что, – ответил Номин.

Она подошла ближе. Осмотрела его бок.

– Это «пока что» выглядит как штык, – заметила она сухо.

– Пустяки.

– Пустяки обычно не кровоточат.

Она перевела взгляд на Артемия.

– А вы?

– Ничего.

Она прищурилась.

– Совсем?

– Совсем.

Она смотрела на него чуть дольше обычного.

– Вы странно везучие, господа.

– Мы аккуратные, – сказал Номин.

Люсия промолчала.

Она наложила новую повязку Номину. Её пальцы касались кожи уверенно, но осторожно.

– У вас температура, – сказала она.

– После бега бывает.

– Это был не бег.

Номин не ответил.

Артемий наблюдал за ними. За её сосредоточенностью. За тем, как Номин старается не морщиться от боли. В этом было что-то болезненно человеческое. И потому – хрупкое. Он сунул руку в карман. Пальцы коснулись холодного металла фляги. Он подержал их там секунду. Потом убрал. Не открыл.

Позднее, когда шум стих, Номин сел на ступени у входа.

– Ты слышал, как он говорил о преданиях? – спросил он.

– Слышал.

– Если он начнёт копать…

– Он начнёт.

Номин провёл рукой по волосам.

– Я думал, что это только родовое. Наше. Закрытое.

Он посмотрел на Артемия внимательно.

– Ты не из моего рода. Но ты лучше. Откуда ты?

– Лучше – не значит правильнее.

– Научи меня, – сказал Номин неожиданно.

В воздухе повисла пауза.

– Чему?

– Этому, – он коротко кивнул. – Чтобы не терять себя.

Артемий посмотрел на него. Молодой. Сильный. Гордость ещё не вытравлена войной. Можно ли передать контроль, не передавая проклятие?

– Это не быстро, – сказал он наконец.

– Мне некуда спешить, – ответил Номин.

Артемий чуть заметно усмехнулся.

– Ошибаешься.

Фляга в кармане была всё ещё полной. Он не притронулся к ней. Но пальцы снова легли на холодный металл. Просто чтобы помнить: она здесь. На всякий случай.

Поздний вечер. Госпиталь на несколько часов притих. С моря тянет прохладой. Люсия вышла к колодцу во дворе – вымыть руки и просто постоять в тишине.

Номин сидит на перевёрнутом ящике, держит кружку с водой.

– Вам нельзя так долго стоять, – говорит он. – Вы устали.

– Всем нельзя, – отвечает она. – Но все стоят.

Он улыбается. Его улыбка открытая, почти мальчишеская.

– Если война закончится, я уеду на юг, – говорит он неожиданно. – Там тёплый ветер и лошади не боятся выстрелов.

– И что вы там будете делать?

– Жить.

Он произносит это просто. Без философии.

Она смотрит на него чуть внимательнее.

– Вы говорите так, будто это редкость.

– Это и есть редкость, – отвечает он.

Он не флиртует. Он просто рядом. Тепло рядом.

С другого конца двора Артемий наблюдает. Не скрытно – просто не вмешиваясь.

Люсия замечает его.

– Вы тоже хотите на юг, Артемий? – спрашивает она.

– Я был там, – отвечает он.

– И?

– Там такие же люди.

Номин тихо усмехается.

– Он всё портит, – говорит он ей полушёпотом.

Она улыбается. В этом смехе уже есть лёгкая линия напряжения – два разных способа быть мужчиной.

В штабе генерал открыл тетрадь. На первой странице он аккуратно написал:

«О наблюдаемых аномалиях выживаемости и физической устойчивости в условиях ночного боя».

Чернила впитывались медленно. Он не спешил. Он никогда не спешил. Внизу страницы он добавил два имени. И поставил маленькую отметку на полях. Будто это было начало списка.

Артемий в это время стоял у окна казармы и смотрел, как над городом поднимается пыль. Он знал: война заканчивается. Но наблюдение – только начинается. И это беспокоило его куда сильнее.