Через Любовь

Да и в целом любого времени: глупость неизменчива…

Было трудно не заметить, как во время службы в церкви на нас смотрели остальные дети, как их отводили подальше от нас взрослые с такими же взглядами. Тогда мне даже было очень обидно, и я тоже начинал считать, что мы хуже остальных – что наша семья «странная».

Однажды мы с братом решили заняться обожаемым делом – докучать родителю. Но в этот раз озадачить его не праздными вопросами, но тем, что каждый раз безмолвно весело по возвращении домой из города, но что никто не осмеливался спросить главу семьи. Отец, очевидно, ждал подобного натиска со стороны пытливой девственности. Тогда он, на наше удивление, с улыбкой открыл личный томик кожаного переплёта Библии, который весь тёплый сезон грелся на самодельном журнальном столике, и вслух прочитал, прожурчал из Писания стихи, которые по-настоящему мы поняли лишь много позже: «…не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; Но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» – когда-то эти же слова потрясли молодого Августина и подарили человечеству великого мыслителя.

Священное слово всегда проникает в самые укромные уголки души, но постичь всю глубину этого слова удаётся лишь позже.

Впрочем, я и так уже зашёл несколько далеко в сочинении, имеющем совсем иное назначение. Скажу лишь, что мы больше не отвлекались на косые взгляды, обращая свои взоры на нечто более важное – на великолепие нашего мира, созданного самым изящным из художников.

IV

Несколько позже, летним вечером, отец собрал всех нас в гостиной, просторной светлой комнате, чьи окна выходили прямо на задний двор, – то был впечатляющий вид в любой сезон: пушистое хвойное царство, рядом с которым мы обустроили патио, щекотало вечно свежим ароматом стёкла дома и души, устремлённые к свету глаза. В нашей гостиной, как и во всём доме, не было ни телевизора, ни даже радио или газет, но зато всё пространство занимали различные диковинки, картины, приобретённые отцом ещё во время бесконечных рейсов, и книги – особая коллекция книг, венцом которой стала чудом сохранившаяся в круговерти нашего безумного столетия альдина, одна из 275 экземпляров этого элегантного тиража! Отец часто брал эти книги в гостиную комнату, аккуратно перелистывая страницы под неспешно доносящиеся звуки винилового проигрывателя.

Родители уже сидели в креслах, поставленных перед большим диваном, в которой плюхнулись мы с братом. Такие семейные соборы были редкостью – тогда, когда отец либо затруднялся принять решение, либо считал, что не вправе делать это в одиночку. Посему всякий раз, направляясь на подобные встречи, мы были в приятном волнении от предвкушения решения той задачи, что поставит перед всеми нами глава семейства.

Красиво горели фонарики садовой гирлянды, заполнявшие тёплым светом всю комнату и создающие особую, магическую атмосферу. Ветерок гулял туда-обратно, играясь со свежими цветами в расписных вазах… Я хорошо запомнил тот вечер и всё то, что сказал нам отец.

А сказал он, что удерживать или принуждать человека, дышащее божественной энергией создание, нельзя, ибо рано или поздно его истинная природа всё равно одержит верх и покажет себя, сломив все оковы тирана. Поэтому родители предложили нам то, что у Амишей известно как «Румспринга»: отправиться в своеобразный гран-тур – возможность узнать, попробовать жизнь с иной перспективы, после чего, основываясь на многогранный опыт, принять решение, определяющее всю жизнь.

– Запомните: вы совершенно свободны в своём выборе – мы примем любое ваше решение. Не только потому, что мы ваши родители, но потому что мы уверены в его верности, ибо вы есть результат нашего с мамой воспитания, дети мои, и наши дорогие друзья, – с любовью объявил отец. – Я лишь надеюсь, что вы ещё не забыли, как я всегда твердил вам: когда наступает время выбирать между тем, что правильно и что просто, всегда помните о Боге. А теперь, сыновья… – вздохнул глубоко отец, направляясь с мамой к выходу из гостиной, – я оставлю вас наедине с мыслями.

Пришло время пройти своеобразный обряд инициации, который настиг и нас.

Обменявшись с братом удивлёнными взглядами, мы подскочили с дивана, догнали родителей, сжали их в крепких объятиях, и я, как старший сын, пожал отцу руку, без малейших раздумий добавив к этому, что возвратившийся в рай будет глупцом, если позволит лукавому ввергнуть его обратно в грех и неизбежные страдания. Мы остались и прошли испытание, посвятившее нас в мистерии жизни.

Учение отца не было напрасным ни тогда, ни сейчас.

Как мне думается, стоит ненадолго остановиться и подробнее рассмотреть эти таинства, чуть ли не единственные по-настоящему заслуживающие внимания, – благодать нашей жизнь. И совсем не в силу ностальгии или, избави Бог, тщеславия. Ни одна из этих строк не вышла ни из-под пера пустого эгоизма, ни из страстей (наверное…), вызываемых сантиментами. За дары каждого дня я благодарю Спасителя и ревниво несу миссию, выпавшую на мою долю в этом великом плане пламени очищения.

Приведённые здесь свидетельства я взялся составить лишь потому, что, как отмечал в самом начале, допускаю возможность их унаследования теми, кто должен стать гораздо более совершенными людьми, чем мы. Если у меня и есть какое желание, то только одно, – чтобы потомки увидели, как заблуждение приводит к низвержению в бездну, выход из которой хотя и тернист, но, в конце концов, ведёт к возрождению.

Все мои надежды устремлены на то, что эти наспех нацарапанные строки сослужат службу истине. Именно по этой причине я считаю должным показать другую жизнь: спокойную, скромную и солнечную – жизнь, которая была и остаётся для меня единственной возможной жизнью.

Хотя мы вставали очень рано, но всегда ужасно выспавшимися, ибо столь же рано ложились в постель, приятно утомлённые музыкой воздуха, речки, птиц и букашек… В нашей семьи не было принято ограничивать себя в пище какими бы то ни было диетами, но и из-за стола мы всегда выходили, не наедаясь досыта: мы нарочито превозмогали вожделения плоти, воспитывая таким незатейливым образом силу воли. Впрочем, никто в семье особо не задумывался о пище – и может ли прийти в голову праведного человека, который живёт лишь красотой, мысль о ковырянии в этом прекрасном подарке щедрого и великого благодетеля?.. Лично меня вводили в ступор рассказы наших пришельцев о «молоке» без молока и «сахаре» без сахара, разных искусственных заменителях чистой пищи, которой щедро обогатила нас природа, и безрассудных табу на продукты…

От рассвета до заката мы вверяли себя моменту – жили: трудились в саду и огороде, не забывая о меньших братьях, и до самого обеда гуляли по свежему, из-за находящегося рядом ленивого потока речушки Гринбрайер, лесу, превращая собирание полезных трав и ягод в увлекательное приключение, а иногда, когда отец был свободен от своих ремёсел, ходили на рыбалку или охоту; «если бы все занимались рыбалкой, мы оказались бы в раю» – смеялся отец, покуривая свою трубку перед удочкой. По возвращении, о чём я уже рассказал ранее, нас ждала нега женского царства. Остальную часть дня мы упражнялись в науках дома или, если располагала к себе погода, в патио на заднем дворе.

Вечером семейный, как и всегда, ужин. Каждая трапеза была временем семейной встречи, обменом душевного тепла. После чего мы с братом обыкновенно гуляли под луной лунною тропой и грезили…

И жизнь была явным сновидением…

Приходилось ли вам выплывать в самое сердце пруда, ложиться на дно лодки и смотреть на пышные ветви древосвода, который окропляет усыпленный лениво плывущими облаками небосвод, – выпадало ли кому-нибудь такое счастье становиться частью непостигаемой красоты?.. А какое диво наблюдать, как задорно бежит кристальная водичка по древним камням, под птичьи песни гуляют по лесу животные и приятная прохлада ветерка ласкает твои ланиты!.. Не знаю, как проводили детство обитатели тесных городов, но ребёнком я игрался на просторах природы; особенно мне запомнилась охота и ночные салки с фонариками, когда отец любил слегка пугать нас…

Воспоминания о прекрасном поддерживают жизнь: «не забывай красоту!» – гласит мудрость. Даже в самые тяжёлые минуты нахождения в бездне, где сейчас и находится автор этих строк, добрые образы любви, пусть и зыбкие, но помогают душе не спуститься во мрак окончательно.

Дни завершались молитвой и благодарностями.

В город, повторюсь снова, мы редко, но ездили – за самым необходимым продовольствием: продуктами (продукты отец покупал только у приятелей, местных фермеров или малых предпринимателей), деталями, цветочками и пополнениями для инвентаря – практически всё мы получали бартером. Одним из жизненно важных мест, само собой, была местная церквушка.

Церковь всегда была для нашей семьи тем единственным, ради чего мы садились в старый «Ford» и с настоящим удовольствием ехали в городишко, который мы от непривычки считали шумным (как смешно, наверное, читать подобное жителям Сан-Франциско или Нью-Йорка). Стоит подчеркнуть, что в церковь мы никогда не заезжали, но строго выделяли не менее одного дня в месяц исключительно для поездки в храм божий. На скромное здание и убранство его я смотрел с наполняющим душу умиротворением, а наши пусть и редкие, но полные интеллектуального праздника беседы со священником каждый раз вызывали во мне неподдельное восхищение. Короче говоря, церковь занимает особенный уголок в моём сердце.

Никакой идеализации в этом скромном жизнеописании нет, хотя, как отмечалось не один раз, автор действительно большой наследственный романтик. И, тем не менее, как и свойственно природе человеческой, мы ругались, порой очень даже сильно, – но эти ссоры были проявлением заботы, переживаний друг о друге. Любви. Отец, что неудивительно, бывал иногда чересчур строг с нами, но тогда вмешивалась материнская женственность и вносила баланс ласкою и нежностью. На пути нашем было немало трудностей, но ни один из нас не думал свернуть с него. Ни разу.

Вот и вся жизнь, которая многим казалась и, увы, всё ещё может показаться странной… Простота кажется мудрёным странностью. Отец всегда говорил, что человек обычного мира сначала мудрит, а затем всю оставшуюся жизнь распутывает этот клубок, в котором запутались бы сами Мойры.

«Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».

Мы жили просто.

V

Практически всегда отец носил джинсовую одежду «Wrangler»: штаны из денима высокой плотности, поддерживаемые кожаным ремнём с массивной пряжкой, и куртку с подкладкой из овчины – всё в соответствии с канонами «Дикого Запада». Рядышком на перилах веранды лежала легендарная широкополая шляпа «Stetson», сопровождавшая его в течение всего бурного течения приключений, но ныне наслаждавшаяся заслуженной пенсией, ибо в густом лесу шляпы представляются довольно-таки неудобным спутником. Чтобы обрезать кончик табачной пачки или аккуратно вычистить чашу трубки, отец прибегал за помощью старины «Buck 110», складного ножа с деревянной рукоятью и латунными вставками, который всегда располагался на широком ремне в уже потёртых ножнах.

В сравнении с отцом, как понятно, мы в своих курточках «Carhartt» выглядели докучливыми мальчишками, прибившимися к пожившему жизнь ковбою.

Так было и в тот злополучно-счастливый вечер.

В последний раз, как оказалось, нам троим было суждено наслаждаться ласкающей прохладой июля на привольной веранде. Следуя главе семейства, каждый держал в руках самодельные трубки, сделанные по достижении совершеннолетия, а отец своей вычищенной до блеска старушкой указывал нам на блёстки голубого неба – созвездья и отдельные звёзды. Он подробно рассказывал о каждой частичке космоса древние предания самых разных народов. Мы внимательно слушали. Я всегда удивлялся: звёзды, такие разные, были в то же время так похожи!.. И всё же, самая неприметная звёздочка была уникальной и являлась неотъемлемым элементом чего-то гораздо большего. Космоса. Универсума…

Проводники и путники, герои, музы – всё звёзды… Мне приходилось однажды быть свидетелем и даже непосредственным участником одной космической Одиссеи. Я летел прямо верхом на комете в ковш Большой медведицы, и путешествие это было долгим, захватывающим, поучительным… Частичка того странствия до сих пор жива во мне и ведёт меня в самые тёмные моменты, определяя, кажется, всю дальнейшую жизнь.

Вокруг стоял лёгкий запах жареных орехов, старой древесины и патоки – это значит, что мы раскуривали уважаемый «Берли» «Принца Альберта». Надо признаться, что именно сейчас автор и отдаётся всей душой ностальгии по тому вечеру, который ознаменовал собой всё прекрасное, чем располагает жизнь: милые созерцательной душе звуки живых созданий, природы и животных, доносящихся отовсюду, общество дорогих сердцу людей и спокойствие – в тот момент я был истинно счастлив, растворившись в дымке табака. Вероятно, этот последний миг, как представляется мне, был настолько удовлетворяющим всё нутро с той гораздо более высшей целью, чтобы на протяжении всего изнуряющего пути, который мне предстояло и ещё, очевидно, предстоит преодолеть, я помнил о нём – о том, за что стоит жить и бороться. И я помню это. Помню очень хорошо.

Они вышли к нам из леса со стороны дороги. Перепуганная мать с двумя детьми, мальчишкой и девочкой, увидев нас, сначала ненадолго оробела, но затем, будто ей что-то свыше подсказало о доброте курящих трубки хиллбилли, на которых они наткнулись, побежала в сторону нашего дома.

Всё её молодое, мраморное лицо, увенчанное холодно-рыжими локонами, было в засохшей грязи и крови, а зелёные изумруды-глаза тонули в слезах – такой я увидел её впервые. И в такую, как банально это не прозвучит, навсегда влюбился… Не знаю, что больше заворожило меня: жалкий вид бродяжки или трагическое положение возлюбленной – что бы то ни было, я первым побежал к ним навстречу. Отец с братом оправились от непродолжительного замешательства и спешно направились за мной.

Мы оказались на расстоянии вытянутой руки, прямо друг перед другом. Молодая мать, повинуясь инстинкту, резко остановилась и заслонила собой детей. Мы попытались успокоить девушку и объяснили, что хотим помочь. Инициативу взял отец. Он осторожно поговорил с ней, сказав, считая лишним объяснять все тонкости нашей жизни, что мы обычные фермеры, ведущие хоумстединг-жизнь, и, следуя христианским заповедям, он от лица всей семьи предлагает им кров и хлеб без каких-либо лишних вопросов. Отец был настолько убедительным, голос и мимика его настолько добрыми, что истощённая валькирия бросилась ему в объятия и, забыв про детей, начала неразборчиво бредить: «Они везде!.. контроль, патрульные в шлемах… Дорогой, любимый!..» – и затем разрыдалась.

Через всхлипы было трудно что-либо разобрать. Сначала мы подумали, что эта женщина нелегальная мигрантка, хотя её внешность несколько конфузила нас: как могло столь прекрасное создание оказаться в Аппалачи, да ещё в таком положении? – очень странная, озадачивающая картина… Тем не менее, отец сдержал слово и помог ей пройти в дом, пока мы с братом позади вели за тоненькие ручки детишек, таких же рыжеволосых и с симпатичными чертами лица.

Необыкновенная кавалькада оказалась в доме. Когда кто-то споткнулся о ступеньку в прихожей, раздался голос нашей матери, несколько возмущённой задержкой: ранним утро следующего дня мы должны были отправиться на охоту – это означало, что спать оставалось немногим пару часов, отчего мама и хотела ругаться, волнуясь за своих горе добытчиков. Но её переживания исчезли, когда она стала свидетельницей неожиданной сцены катастрофического положения другой матери. Отец безуспешно пытался успокоить свою супругу, пока мы с братом проводили всех пришельцев в гостиную. Несколько минут спустя в комнату зашли родители. Отец быстро оценил ситуацию и повелел нам с братом принести чистую одежду, полотенца и воду, затем повернулся к маме и попросил её сделать чай, из собранных нами в лесу трав, и лёгкий перекус. Все живо занялись делом.

Уже через полчаса рыжая троица была накормлена бутербродами, отмыта и переодета в чистую одежду; рядом стояли тазики с кроваво-мутной водой. В комнате повисло долгое молчание. Как и всякому влюбленному неофиту, мне хотелось жадно разглядывать обожаемый предмет, но в обстоятельствах, когда в небольшой комнате друг перед другом находятся ошеломлённые люди, обменивающиеся неловкими улыбками, это было бы как минимум неприлично и странно, поэтому я с большим вниманием изучал ребятишек, одетых в нашу с братом детскую одежду, которую эпизодически поела моль.

Через время ужас и шок начали уходить с лица девушки, удивительного своими прелестными очертаниями. Теперь, как точно уловил отец, можно было задать несколько вопросов. На которые она почти сразу же ответила…

VI

Произошло нечто ужасное…

Хотя и неизвестно, когда всё началось точно, я всегда ощущал это незримое сражение добра и зла. И то, о чём поведала нам эта девушка, сначала удивило меня, но после я осознал, что близится лишь апофеоз конфликта, который разразился ещё в легендарные времена… и продолжается во времена железные – то есть слишком долго.

Сейчас же я только убеждаюсь, что появление этой девушки и все последующие события являются великим замыслом, призванным положить конец эпическому противостоянию. И имя этой битве – конец света…

Их было четверо, когда всё случилось: папа, мама, красивые детишки… большой дом в хорошем зелёном районе, зверушки и приветливые соседи – прекрасная семья, короче говоря, сошедшая из воздушных грёз «Американской мечты». И эта семья, как и многие другие семьи, должна была жить, долго и счастливо. Новые и более изощрённые формы проявления любви – вот и всё, что должно было заботить и волновать их.

Провидение распорядилось иначе. Хорошо ли, плохо ли?.. Грандиозно. Остальное же представляет собой то, о чём человек, даже пусть он называет себя «посвящённым», не вправе судить: не может смертная частичка рассуждать о созданной бессмертным художником картине – её участь есть довольствие быть частью этого великого творения. Мои слова, вероятно, звучат несколько грубо, даже с ноткой самоунижения (ведь и автор этих строк всего лишь скромная составляющая этого плана). Но стоит быть честными – причём служить истине следует всегда! – и признать, что все мы сами стали причиной обрушившихся на нас бед. Это же пламенное очищение всегда необходимо, чтобы, сбросив с себя ветхие одежды, обновившимися выйти из пепла и, наконец, зажить.

Но молодые родители не задавались такими вопросами и продолжали улыбаться и ловить момент, играясь с детьми на заднем дворе. И поступали они совершенно правильно: прекрасный цветочек не в силах противостоять вечным законам мироздания, но зато в его власти цвести и радовать собою окружающих – здесь и сейчас, в моменте! Этот цветочек всегда приходил мне в голову, когда я имел счастье наблюдать такие редкие семьи.

То обращение президента она запомнила навсегда, слово в слово. Они вернулись из ресторана и все вместе развалились в гостиной, чтобы обсудить проведённый уикенд на фоне мелькающего телевизора. Но вдруг прозвучал пронзающий писк, и весь экран перекрыла удручающая надпись: «ВНИМАНИЕ! Срочное обращение президента к нации».

Предчувствие о чём-то недобром не обмануло её:

«… в связи с чрезвычайной ситуацией и трудностями, только что подробно изложенными, я пришёл к выводу, что механизмы прошлого более не способны защитить американский народ в настоящем, здесь и сейчас. Поэтому я принял решение о реорганизации Федерального Правительства… Я принимаю на себя бремя Чрезвычайного Хранителя Республики. Однако снова стоит подчеркнуть, что мы не отказываемся от демократии. Мы только временно консервируем её, чтобы она не погибла под обломками хаоса» – но нет ничего более постоянного, чем временное…

Так и произошло: исправно функционирующие на протяжении столетий «механизмы» были не «законсервированы», как ловко жонглировали сервильные пропагандисты, но выдернуты с корнем без возможности реабилитации.

Установилась диктатура.

И наиболее ужасно здесь то, что волю диктовал не человек.

Кому же было поручено поддерживать новый порядок? Ведь США – такое удивительно созданное отцами-основателями государство, где одна часть населения априори не может надзирать за другой: в стране, где институт гражданства был заложен осознанно, невозможно моментально водворить диктатуру, тем более изнутри. Итак, особенности страны не позволяли государству нахрапом занять такое оккупационное положение, какое оно заняло в Старом свете. Кто же тогда? «Союзные» войска? Едва ли раздираемые от всевозможных кризисов дряхлые тирании Европы могли чем-либо помочь самой могущественной державе мира. Или, может, амбициозный президент взял бразды правления в свои руки? Но был ли у нас вообще президент? Ведь уже в старых фильмах было показано, как легко превратить управляемую марионетку в любого нужного человека… Гадать без толку, ибо это неважно. Гораздо более и единственно важное здесь то, что все мы были приговорены к смерти.

Оставалось лишь одно, что в конце концов и стало новой тоталитарной системой, – беспощадная, рациональная до ледяного оцепенения сила искусственного интеллекта.

Явление безбожно неестественное: никогда не имевшая место во всей истории человечества дерзость передать другому существу дар, который был дан только человеку, – разум. Низвести до пошлости божественный «образ и подобие». Восстание против вечного порядка…

«Наши американские учёные первыми разработали новое поколение искусственного интеллекта, открывающего уникальные возможности по делегированию государством обязанностей управления всеми ведомостями единой «Умной системе» – невероятная по своей важности революция не только в мире науки, но в устройстве всего человеческого общества, которая предотвращает потерю управления государством в случае поражения Верховного Хранителя и-или иных высокопоставленных членов правительства, что делает…» – она запомнила и пересказывала нам слово в слово прочитанное агитатором сообщение, подающее толпе их гибель как спасение.

Я слушал всё это со стеклянными глазами: учёные? американцы?! – действительно, лгать надо так бессовестно и пошло, чтобы те, у кого возникнут хотя бы малейшие вопросы, считались законченными крамольниками и повстанцами. Чтобы ни у кого не возникло сомнений о необходимости уничтожить эти оступившиеся от «истины» элементы.

То, как были названы набитые пустыми мозгами болваны, строго выполняющие брошенные сверху распоряжение в силу своей собственной интеллектуально-творческой беспомощности, особенно вызвало во мне ту эмоцию, которая я редко до этого испытывал – возмущение и негодование. Ненависть. Ведь достаточно на секунду задуматься, чтобы наткнуться на незатейливое открытие: США – самая европейская и единственная европейская страна, сохранившая ценности европейской расы; американец – ревностный апологет свободы. Ведь что такое Штаты? Это не только волшебное слово, ещё совсем недавно возрождающее грёзы юношества, но дом, построенный наиболее мужественными, мечтательными, верующими сынами и дочерями большой европейской семьи, которых менее одарённые родственнички так или иначе вынудили покинуть родину в поисках лучшей жизни. И они нашли её: внутри себя, прежде всего, – именно этот огонь повёл их. В никуда. Никакими «эмигрантами», разумеется, те первые пионеры не были, ибо никакой культуры, никаких институтов и тем более даже зачатков государства, цивилизации тогда не существовало на этом континенте: лишь агрессивные дикари носились по волшебным землям, во тьме своего невежества не осознавая, ни где они находятся, ни зачем они живут. И только дланью Провидения этот избранный Господом Богом народ по-настоящему открыл и освящал землю, на которой долгие столетия несорванными весели наливные плоды прекрасных деревьев. Поэтому, как нетрудно догадаться, осквернение такого священного понятия было святотатством для меня, как, впрочем, и для каждого другого американского патриота.

Что же касается до виновников, вызвавших эту катастрофу, то это отнюдь не программисты или учёные – эти лишь следствия чего-то более фундаментально важного. Всему виной вырождение культуры из человека, как метко замечал отец во время наших бесед.