Вечные. Пиромант

Вечные. Пиромант

Глава 1. Пролог

Вы спрашиваете, откуда я? Это не просто точка на карте. Это… другая песня вселенной. Галактика, что на ваших звёздных картах зовётся «Дальний путь». Не спрашивайте, почему такое имя – не знаю. Для нас это была «Душа Демона», по-видимому, древние чтили этим Демона глубин Некромода, которому поклонялись.

Планета моя… звали её Валара. Или, точнее, мы так звали свой мир. «Место, где поют приливы». Сутки там – двадцать часов вашего времени. Не быстро и не медленно – просто иначе. Помню, как в детстве пытался сосчитать, сколько раз я усну и проснусь, пока наша главная луна, Кела, не сделает полный круг… Сбивался всегда.

Солнце… Оно было не жёлтым, а скорее золотисто-белым. Очень яркое, ослепительное. Но воздух – он был плотнее вашего, насыщен влагой от океанов, и потому свет рассеивался, обволакивая всё мягким, тёплым сиянием. Никаких резких теней в полдень – только бархатные очертания. И небо… оно было не голубым. Лазурным? С оттенком фиалки в зените. А на закате – вот это была феерия. Солнце, уходя в океан, зажигало горизонт пламенем от багряного до цвета расплавленной меди, и это пламя отражалось в мириадах летающей мелочи – «светляков небесных», мы их звали. Они парили в верхних слоях воздуха, и весь небосвод мерцал, как живой.

Я родился на архипелаге Морских Снов. Островов было множество, одни – не больше скалы, другие – целые миры. Но наш… наш был самым большим

Детство моё было выточено из чёрного базальта, солёного ветра и молчания.

Отцовский дом, самый крепкий на краю Ладони, не походил на другие. Стены из тёмного камня, что не брала сырость, и просмоленные балки из корней железодрева – такие, что даже штормовой накат не заставлял их скрипеть. У нас был засоленный ледник в подклети, где туши светящихся угрей сверкали, как самоцветы в темноте. И штормовки у нас были не из промасленной холстины, а из тончайшей китовой пузырины, не пропускавшей ни капли. Мы были зажиточны. Это слово я выучил раньше, чем «игра».

Мать, Иволия, могла позволить себе учителей. Раз в неделю к нам приходил старик Сорин, горбатый, как высохший краб. Он учил меня грамоте по Единственной Книге – «Своду Приливов и Договоров». Я выводил пером из рыбьего шипа сложные буквы, похожие на сплетённые сети, и слова, пахнущие морской солью и формалином: «улов», «долг», «глубина», «возвращение». Больше знаний в Приливном Камне не водилось. Зачем? Мир за гранью утёсов считался пустым, а то и греховным местом. «Там нет воды, Далин, – говорил отец, Киприан. – А значит, нет и жизни. Только пыль да заблуждение».

Но главные уроки были не за столом.

Отец стал брать меня с собой, едва я смог держать весло. Не для игры – для дела. Его лодка, «Договорница», была выдолблена из цельного ствола чёрного мальма, и смолистый запах её досок стал для меня запахом утра. Мы выходили затемно, когда звёзды тонули в серебристой мути горизонта. Он учил меня не рыбачить, а слушать. Слушать, как скрипят уключины на особой ноте перед сменой течения. Как цвет воды у скал меняется со свинцового на изумрудный, выдавая косяк. Как по дыханию ветра на щеке предсказать штиль на три часа вперёд.

Его руки – узловатые, в шрамах от лесок и крючков – были моими картами и инструментами. Он показывал, как вязать узел, который не распускается, но вмиг отдаётся, если дёрнуть за жилку-удавку. «Вот так и договор с Глубиной, сынок. Крепче стали, но знай, за какую нить потянуть, чтобы выжить». Он говорил мало. Каждое слово было редкой монетой, брошенной в сундук моего понимания.

А потом были мальчишки.

Я помню, как вышел на галечную отмель, где они строили замки из водорослей и камушков. Замерли. Смотрели, как на пришельца. Потом старший, сын котельщика, грузный и рыжий, брякнул: «Чего пришёл, каменный? Боишься запачкать свои барские портки?»

Я не боялся. Я просто не понимал правил их игры. Но когда тот рыжий, решив показать удаль, попытался отнять у младшего найденную раковину, что-то во мне щёлкнуло. Я просто взял его за запястье. Не для драки. Так беру якорный канат – чтобы зафиксировать. Он взвыл. Хруст был тихий, влажный, как разламывание крабьей клешни.

После этого их страх стал осязаемым. Они не дразнили меня в открытую. Они расступались, когда я шёл по единственной улице. Шептались за спиной: «Некромодово отродье. Сила нечеловеческая, из бездны». Я слышал. Их страх строил вокруг меня невидимую, но прочную клетку, куда крепче отцовского благополучия.

Игры их казались мне нелепыми, как трепыхание рыбы на суше. Их смех – резким и пустым. А моё одиночество было не горьким, а… глубоким. Как тихая заводь в скалах. Я заполнял его не друзьями, а вещами: выточил из китового уса идеальный крючок, выучил наизусть узор приливов на пять лет вперёд, мог по запаху воздуха определить, какая рыба сегодня пойдёт в сети.

Иногда, в редкие минуты, когда отец был доволен уловом, а мать напевала, закатывая икру в водоросли, я чувствовал странное тепло. Это и была, наверное, любовь. Тихая, как свет масляной лампы, уверенная, как каменная кладка нашего дома. Но даже в эти минуты я подходил к узкому окну, смотрел на линию горизонта, где небо пожирало море, и чувствовал, как внутри меня, прямо под рёбрами, зияет та же пустота. Тоска по дали, у которой ещё не было имени.